?

Log in

No account? Create an account
vencedor

Гадкий индюшонок,

или Жизнь и удивительные приключения Носатика
Окончание



- ...Завтра рано утром я отбываю в новое путешествие, и не желаю откладывать его из-за преступных наклонностей этих негодяев. Я вернусь к Рождеству. Тогда и буду их судить. А пока заприте их в птичнике, в отдельном помещении. Хорошо кормите и следите за их здоровьем. Они должны быть живы, когда я приеду.
- Все будет сделано, сэр, самым наилучшим образом. Можете не беспокоиться.
- Мда… Конечно, это как-то неправильно, что они проведут столько времени в заключении без суда и следствия, - рассуждал сэр Мармадьюк сам с собой, пока слуги возились, добывая из-под пут «Определитель». - Ну, все же это лучше кухонного котла, я полагаю. А я сейчас решительно не имею времени, чтобы заняться этим случаем. Смотрите же, Хопкинс, за тем, чтобы их хорошо кормили.
И, в порыве какого-то необъяснимого великодушия, крикнул вслед уносившим узников слугам:
- Слышите, Хопкинс? И дайте им что-нибудь другое! Что-нибудь назидательное! Дайте им… ну, хотя бы Вольтера.

***
Что ж, кормили узников хорошо и Вольтера им тоже дали, и отгородили решеткой полкрыла в птичнике, устроив просторный вольер. Солнечный свет и свежий воздух беспрепятственно проникали в узилище, мама Клокло могла навещать их так часто, как позволяли ее обязанности, Кукушкинсон прилетал каждый вечер, чтобы выслушивать заботливые наставления приемного отца и спать, зарывшись в теплые перья приемной матери. Страх и отчаяние недолго владели ими. Носатику давно знакома была утешительная сила слова, и он прибег к ней, чтобы поддержать любимую супругу. Для того, чтобы и Кукушкинсон мог насладиться новыми историями без ущерба для своего здоровья и физической формы, решили, что читать будут только по вечерам, когда еще довольно светло. Так и повелось. Вскоре и мама Клокло стала приводить новый выводок послушать чтение перед сном, и другие обитатели птичьего двора приобрели привычку собираться по вечерам у решетки. Это вошло в обычай, и до конца лета все спешили удовлетворить телесный голод задолго до темноты, чтобы успеть насытить голод душевный. Когда же темнело, слушатели не торопились расходиться, борясь со сном, чтобы услышать рассказы Носатика и Эмили Эму о жизни в лесу.
Затем обнаружились желающие обучиться искусству чтения, и Носатик, при горячей поддержке супруги, стал давать уроки энтузиастам. Его достойная супруга тем временем наловчилась чертить когтем в пыли довольно точные копии букв, и ловкость ее в этом деле росла день ото дня. Она даже стала выцарапывать особенно удачные фразы из книг на досках кормушки и мечтала найти подходящее средство, чтобы писать на каменных стенах темницы.
- Настоящие ученые! – говорили теперь на птичьем дворе. – Как сэр Мармадьюк! Может, даже и поважнее!
Ведь об учености и путешествиях сэра Мармадьюка на птичьем дворе едва знали понаслышке, а обширные познания и богатый жизненный опыт Носатика и его благородной супруги были на виду у всех.
- Па, я так горжусь тобой! – сказал Кукушкнисон, когда прощался с родными перед отлетом в неведомую Африку. – Ты необыкновенная птица, я во всем буду брать с тебя пример.
А уж как гордилась мама Клокло, как важно она вышагивала по двору – и вообразить невозможно. Ее странный птенец, из-за которого в свое время она была подвергнута остракизму, стал достопримечательностью и главным событием этого лета. Все восхищались им, все желали быть с ним накоротке и хвастались друг перед другом знаками его внимания.
Кукушкинсон улетел с первыми холодами, полный жадного любопытства к далекой Африке и страстной надежды застать по возвращении своих родителей живыми.
Носатик бодрился, рассказывал всем, каким сообразительным и ловким вырос его приемный сын, каким отважным и сильным он стал. Эмили всплакнула несколько раз, но обрела сочувствие и поддержку от мамы Клокло, знавшей, каково это, когда любимый сынок пропадает вдали, без всяких вестей.
Снова и снова они перечитывали полюбившиеся строки, особенно часто – из «Простодушного», в котором было явное сходство с их собственной судьбой: чужаки в чужой земле, одинокие и странные, так отличающиеся от местных жителей и вот – водворенные в темницу. С болезненным удовольствием Носатик декламировал:
«И тотчас же задвинулись огромные засовы на массивной двери, окованной железом. Узники были отлучены от всего мира».
- Ах, - восклицала Эмили Эму. – Это совершенно точно написано о нас! Хотя мы не можем сказать, что отлучены от всех. Да и дверь не так уж массивна, скорее она решетчата…
- Конечно, разница велика, - соглашался Носатик. – А вот, послушайте, здесь тоже хорошо сказано: «Тем не менее эта повесть о похождениях души отвлекла их взоры от лицезрения собственных несчастий, и мысль о множестве бедствий, излитых на вселенную, по какой-то непонятной причине умалила их скорбь: раз кругом все страждет, они уже не смели жаловаться на собственные страдания».
- Да, дорогой мой супруг. Мы, по крайней мере, не подвергаемся ежедневно опасности угодить в котел или на вертел. По крайней мере, до возвращения сэра Мармадьюка.
- Ваша правда, милая Эмили. Стыдно было бы сетовать на судьбу, находясь в окружении таких же обреченных. Чем мы лучше других? Все живые существа страдают, все обречены умереть. Но здешние обитатели никогда не покидали птичьего двора и умрут, не повидав мира за забором. Мы же можем услаждать наши сердца воспоминаниями о счастливых днях, о воле, о нашем милом, милом доме из ветвей и листвы…
- Ах, возлюбленный супруг, зачем вы напомнили о нем? – воскликнула миссис Додо, залившись слезами.
- Крепитесь, дорогая моя, как существа просвещенные, мы должны подавать пример того, с каким достоинством можно встречать ужасные потери и прочие тяготы жизни в этом лучшем из миров.
- Вы и вправду думаете, что он лучший?
- Я склонен верить автору, ведь другие его утверждения подтверждены моим собственным опытом.
- Какие же?
- Вот это, например: «Чтение возвышает душу, а просвещенный друг доставляет ей утешение».
- Воистину так! – согласилась его супруга. – Я немедленно выцарапаю это изречение на самом заметном месте… если место еще осталось.
- Вы – утешение мое, ненаглядная миссис Додо, дорогая, бесценная моя Эмили…

***
В ту осень сэр Мармадьюк вернулся из дальних странствий совершенно больным. Страдая от перемежающейся лихорадки и от горечи лекарства, вяло отбиваясь от назойливой заботы троюродного племянника, он забыл об узниках и своем намерении устроить суд. Гораздо больше его беспокоила навязчивость столичного щеголя и повесы, бездельника и игрока, внезапно воспылавшего родственными чувствами – не иначе как в ожидании наследства. На зов нетерпеливца и под предлогом приближающегося Рождества в поместье съехалась чуть ли не вся родня – в основном, дальняя, поскольку близких родственников у сэра Мармадьюка не осталось уже давно. Они сновали тут и там, разглядывая сокровища и диковины, чуть не вслух подсчитывая стоимость дома, угодий и обстановки. И вся их суета сопровождалась лицемерными причитаниями и фальшивым сочувствием больному, которого между собой они открыто называли умирающим. Серьезность их ожиданий подтверждалась постоянным присутствием нотариуса, готового за солидную плату засвидетельствовать все что угодно. В такой обстановке сэр Мармадьюк положил все остававшиеся силы на то, чтобы не дай бог не умереть, пока не придумает, как обойти «этого бездарного хлыща», волею судьбы оказавшегося его ближайшим наследником. Он и вообще не любил свою родню, а теперь их вызывающее поведение и собственная изнурительная болезнь обострили его вредность. Впервые он всерьез жалел о том, что не пожелал обзавестись супругой и потомством, которое мог бы взрастить в трепетном уважении к науке. Мысль о том, что драгоценные коллекции будут разорены, а уникальные экспонаты погибнут от небрежения, если он не передаст их в чужие руки, приводила его в бешенство. И все же он понимал, что невозможно обойтись без этого и готовился завещать свои научные сокровища академии. Родственники изо всех сил отговаривали его от этого шага, не без основания подозревая, что среди бессмысленных и никчемных диковин имеются и действительно драгоценные предметы, за которые можно выручить целое состояние.
Так прошел остаток осени, началась зима. Незадолго до Рождества сэр Мармадьюк почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы встать с постели и самостоятельно дойти до библиотеки. Он привык утешаться чтением Вольтера, чья язвительность вполне соответствовала характеру ученого. Но к полному своему недоумению он не обнаружил на книжной полке искомого тома.
- Хопкинс! – вскричал сэр Мармадьюк. – Хопкинс, где мой Вольтер в сафьяне?!
- На птичьем дворе, сэр, - почтительно ответил Хопкинс.
Сэр Мармадьюк на некоторое время онемел от возмущения. То, что он смог произнести, когда немота оставила его, мы целомудренно опустим, в целом же можно сказать, что он выразил пожелание немедленно узнать, как такое могло случиться.
- Но ведь вы сами, сэр, распорядились снабдить узников чтением на весь срок их заключения.
- Узников?! – еще больше изумился сэр Мармадьюк, в тяготах путешествия, между жаром и ознобом лихорадки, под игом надоедливой родни забывший о странном происшествии накануне его отъезда.
- Ваш додо, сэр. И приблудный эму.
- О, боже! – воскликнул сэр Мармадьюк. – Птицы-книгокрады! Как я мог забыть! Ведь я собирался судить их и наказать по справедливости.
Эта мысль чрезвычайно развлекла его. Хоть что-нибудь кроме лихорадки и родственников, наконец-то! Кстати, о родственниках - должна же присутствовать на суде и публика, не так ли?
- Приведите преступников, - велел сэр Мармадьюк, сбрасывая халат. – Хопкинс, одеваться! И скажите всем этим… пусть соберутся в библиотеке. Суд состоится немедленно.

***
Через час в библиотеке собрались сэр Мармадьюк, троюродный племянник с ближайшей родней, осаждавшей поместье под предлогом ухода за болеющим хозяином и приближающегося Рождества, и мистер Брин, нотариус, приглашенный родственниками в надежде убедить сэра Мармадьюка составить завещание на их вкус.
Сэр Мармадьюк предложил занять ему место поблизости от судейского и записывать каждое слово, если он, единственный из присутствующих, хоть на что-то годен.
Привели и преступников. Додо вошел с высоко задранным клювом, внушительным и грозным. Эмили сверкала глазами из-под роскошных ресниц. Вместе они представляли собой внушительную силу и держались с огромным достоинством. Ни тени раскаяния невозможно было заметить в них.
Сэр Мармадьюк начал с того, что сурово допросил подсудимых. Носатик с готовностью назвал свое родовое имя и прозвище, год и место рождения, не отрицал своей вины и честно признал, что это был не первый случай, когда он украл книгу в библиотеке, а второй.
- Собственно говоря, эта вторая кража самым логическим образом вытекает из первой, - пояснил он.
- Каким же это логическим образом одно вытекает из другого? – заинтересовался сэр Мармадьюк.
- Очень простым, ваша милость. Ведь первая прочитанная мною книга произвела на меня неизгладимое впечатление, укрепила мой дух, снабдила меня необходимыми знаниями, утешила в беде, стала путеводной звездой в моих блужданиях. Как я мог не возжелать новых книг? Как мог обойтись без чтения? Я понял, что в книгах содержатся мудрость и сердечность, все лучшее, что нажито человеческим родом, так же как и худшее, что есть в людях.
- Как это? – спросил сэр Мармадьюк.
- Наблюдая за вами, когда вы читали, я видел через плечо вашей милости изображения внутренних органов птиц и других живых существ. Несомненно, эти изображения сделаны с натуры – как когда-то были сделаны мои изображения приглашенными вашей милостью художниками. Значит, моих братьев и сестер убивали и затем зарисовывали их внутреннее устройство, без жалости и уважения, без сострадания выставляя их сокровенное напоказ всем любопытным. Вынув из них внутренности, вы набивали их соломой, так же, как этого несчастного! – Носатик простер крыло, указывая на чучело черного лебедя. – Этого несчастного, сына Мими, достойной и добронравной гусыни, которая высидела и воспитала его, не жалея любви и заботы, которая верила, что ее приемное дитя ожидает лучшее будущее… И которая была съедена вами. И чьим пером, возможно, записывают сейчас мои слова. Она так никогда и не узнала, какая участь постигла ее дитя. Я утаил от нее…
Тут сэр Мармадьюк опомнился от изумления и закрыл рот. Но так и не нашелся, что сказать, потому Носатик мог продолжать беспрепятственно.
- Все же по отношению ко мне вы проявили милосердие. Вы бросили меня в темницу, но позволили лучам света проникать в нее. Вы не разлучили меня с моей дражайшей супругой. Вы дали мне книгу. И вот, читая, я находил все новые утешения, все новую мудрость. Я проникся глубокой любовью и благоговейным уважением к Вольтеру, которого вы сделали моим товарищем по темнице. Я внимал и впитывал его слова. Я выучил их наизусть. Слушайте же, что за товарища вы послали мне: «Я родился свободным, как воздух, и дорожил в жизни только этой свободой и предметом моей любви; их у меня отняли». К счастью, предмет моей любви оставался рядом со мной… Но дальше! «И вот оба мы в оковах, не зная и не имея возможности спросить, за что». Как это правдиво! Я знал, что мы подверглись заточению за кражу – но разве не содержались в таком же заточении моя приемная мать и все ее родственницы и товарки? В чем их вина? Только в том, что они отличаются от вас? Как сказал Вольтер: «Выходит, в этой стране нет законов? Здесь можно осудить человека, не выслушав его... В Англии так не бывает». Но мы в Англии – и это происходит с нами.
Сэр Мармадьюк вскинул руки, останавливая поток яростных слов.
- Но позвольте, - с трудом произнес он, как будто не веря в происходящее. – Ведь вы… не человек!
- И на это я могу ответить словами моего великого учителя! – твердо сказал Носатик. – «Я склонен уверовать в метаморфозы, ибо из животного превратился в человека». Да, я – двуногое в перьях, но я, несомненно, разумен и обладаю всеми достоинствами человека, как то: милосердием, отвагой и жаждой знаний.
На это сэр Мармадьюк не нашелся, что ответить. Воспользовавшись его замешательством, миссис Додо произнесла негромко, но твердым и ясным голосом:
- Я, Эмили Эму, тоже участвовала в краже. Я разделяла и разделяю судьбу моего супруга и прошу только об одном: позволить мне разделить ее до конца. В противном случае я буду биться изо всех сил, чтобы разрушить вставшие между нами преграды, и не остановлюсь ни перед чем.
Сэр Мармадьюк уронил рожок для обуви с конской головой, заменявший ему судебный молоток, и громкий стук возвестил перерыв в судебном заседании. В большом смятении суд в лице сэра Мармадьюка удалился на совещание.
Эмили склонилась к Носатику и нежно шептала ему слова утешения.
Родственники сэра Мармадьюка остались сидеть неподвижно и безмолвно, только обмениваясь растерянными взглядами, говорившими красноречивее слов: «Старый дурак и вовсе выжил из ума!» На большее они не отваживались.

***
- Кх-кх.
Сэр Мармадьюк занял свое место и звучно откашлялся.
Его не было достаточно долго, чтобы публика заволновалась, но в конце концов он появился, заметно утомленный, бледный, слегка опираясь на руку Хопкинса. Но на губах его сияла довольная улыбка, глаза сверкали.
- Что ж, - сказал он. – Я думал судить, а оказался подсудимым. Я ожидал услышать оправдания, а услышал обвинительную речь… И она проникла в мое сердце. Мистер Брин, готовы ли вы составить несколько документов?
Нотариус ответил утвердительно и подкрепил свой ответ энергичным кивком.
Родственники сэра Мармадьюка заволновались.
- Тогда, - сказал сэр Мармадьюк, - я в присутствии свидетелей объявляю этого юношу, известного как Носатик из рода Додо, человеком и моим сыном. И наследником всего моего имущества, всех земель и строений и так далее, вы знаете, что там написать.
Он повернулся к Носатику и раскрыл ему объятия.
- Иди же ко мне, сын мой!
- Но вы… Я… - Носатик беспомощно оглянулся на чучело черного лебедя, как будто ища у него моральной поддержки. Но лебедь молчал, его стеклянные глаза ничего не выражали. – Как можно?
- Запросто! – воскликнул сэр Мармадьюк. - Из всех присутствующих, - он прожег взглядом троюродного племянника и улыбнулся Носатику, - ты единственный, кто достоин носить благородную фамилию М. Я готов дойти до самого верха, чтобы утвердить тебя в звании моего наследника. А когда это произойдет, я найду тебе подходящую невесту, и твое положение в обществе укрепится благодаря удачному браку. Вы пишите, пишите! – взмахнув рукой, он подбодрил нотариуса. – Дело верное и оплачено будет достойно.
- Нет, это невозможно, - возразил Носатик. – У меня есть жена. Вот она, моя верная Эмили Эму, отважнейшая из женщин. Эмили, это, видимо, мой отец…
Новоиспеченная леди М. скромно опустила ресницы.
- Замечательно! – воскликнул сэр Мармадьюк. – Значит, после Рождества отпразднуем свадьбу. Скоро ли ожидать наследников?
- Наш сын, юный Кукушкинсон, в настоящее время находится в Африке, надеюсь, в добром здравии. Но весной он, конечно, вернется, и мы с удовольствием представим вам его.
- Так он тоже путешественник? Вот это мне по душе! Вот это настоящие наследники, слышите вы?
- Дядя, вы больны! Вы – опасный сумасшедший!
Сэр Мармадьюк воззрился на племянника, затем обвел задумчивым взглядом всю кучку родственников, растерянно жмущихся друг к другу.
- Мистер Брин, вы пишите?
- Да, сэр, я пишу.
- Замечательно. А вы, мои дорогие, - продолжил сэр Мармадьюк, обращаясь к родне, - конечно, торопитесь отправиться восвояси, ведь до Сочельника остались считанные дни, а Рождество, конечно, праздник семейный, домашний – вот вы и поторапливайтесь домой, а мы здесь скромно, по-семейному…
- Обо мне никто не скажет, что я сидел за одним столом с птицей! – воскликнул троюродный племянник и в возмущении удалился. Остальные последовали его примеру.
- Мы вас пока оставим, мистер Брин, - сказал довольный сэр Мармадьюк. - Нам о многом надо поговорить.

***
- Так ты согласен? – спросил сэр Мармадьюк, когда они с Носатиком и миссис Додо закрылись в его кабинете.
- Я думаю, это будет наилучшим выходом для всех, - ответил Додо.
- Да, это так. Однако для тебя я – убийца и мучитель, разве нет?
- А я убийца и мучитель для червяков. Моя супруга – гроза лисиц в округе. Мой приемный сын убил своих сводных братьев, едва появившись на свет, а затем уничтожил бессчетное количество гусениц. Этим он спас множество деревьев в вашем лесу, отец. Может быть, и вы для чего-то полезны в этом мире, где каждый кого-нибудь ест.
- Этого ты не мог прочитать у Вольтера.
- Это я видел своими глазами, каждый день, везде, где я был. Это написано на всем облике мира так ясно, как будто буквами по странице.
- Кхм…
- Я только прошу вас избавить мою приемную мать от общей участи…
- Она жива?
- Была жива сегодня утром.
- Я немедленно распоряжусь. Хопкинс! Скажите, чтобы сегодня не резали птицу. Сейчас, без промедления. Что ж, сын мой, и ты удовлетворишься этим?
- Я намерен действовать разумно. Изменения следует вводить постепенно. Вы будете противиться, отец?
- Я уеду весной, если вылечусь… Или умру. Тебе предстоит справляться с этим самому. Как – не боишься?
- Но я не один. Эмили со мной, и мама Клокло… Это самые мудрые женщины на свете! И Кукушкинсон. Он, конечно, не так хорошо воспитан, как мне хотелось бы, но ему свойственна своеобразная мудрость дикаря…
- Если твоя приемная мать так мудра, как ты говоришь, мы должны непременно пригласить и ее. Мда. Индейка не на столе, а за столом… Это будет самое странное Рождество в моей жизни, - сказал сэр Мармадьюк.
- Что вы, отец! – Носатик отрицательно покачал своим большим носом. – Все еще только начинается. Правда, дорогая моя Эмили?
- Чистая правда, - подтвердила миссис Додо. – Все будет удивительнее и удивительнее день ото дня. И я непременно напишу об этом книгу. Пожалуй, сегодня и начну.

Comments

Сет ун истуар тре жоли, как сказал бы Выбегалло :).
Спасибо!
Спасибо!
Прекрасная история! Я горячо полюбила НОсатика и всю его семью, и было предчувствие, что в конце концов и сэр Мармадьюк окажется не так плох, как казался. Спасибо!