?

Log in

No account? Create an account
yo

Человек, которого нет - 29

Харонавтика: Сессия №35, "Smart"

Он пришел с рассказом об упирающейся в грудь ладони, которую почувствовал за пару дней до того, в сессии с терапевтом.
В тот раз он говорил К. о том, что ему не хватает его «своих», тех, кто был у него тогда. Огромная тоска, и это никак не поправить. И в это время как будто что-то твердое уперлось в середину груди – как будто чья-то сильная рука, останавливающим жестом. На следующий день это ощущение вернулось, но он был занят на работе и, сжав зубы, просто перетерпел приступ острой тоски. В тот день и на следующий он не нашел подходящего места и времени, чтобы побыть с этим, но оно было рядом и при малейшем прикосновении подступала жестокая тоска, и с ней слезы.
Он рассказал об этом М. Спросил: если нельзя ответить на вопрос «на кого я работал», если нельзя ответить на вопрос «кого я защища», то, может быть, можно ответить на вопрос «о ком я тоскую»?
Да, сказала М., этот твой «жизнерадостный дебил» - очень надежная защита. Согласен рассказать все, что угодно, только не знает, что. Но если не пытаться задавать некоторые вопросы напрямую, может быть, удастся получить ответы?
Он вспомнил, что эта упирающаяся в грудь рука была знакома ему еще раньше. Как будто кто-то его останавливает. В тот раз когда он хотел трясти М. и требовать что-нибудь сделать... В той сессии, где он выходит в коридор, рассеченный надвое светом и тенью, руками удерживая в себе крик. Кажется, после телефонного звонка, когда он узнал, что с Хорхе это случилось. Он зажимает рукой рот. И, кажется, другую руку прижимает к груди. Или тот, кого он хотел трясти и требовать что-то сделать, так останавливал его. Или он сам себя останавливал. Здесь непонятно. Только призрачные тени на краю сознания. Лу и произнести все это вслух, связно не смог, только обрывки: «август, телефонный звонок... я узнал...» И ничего невозможно сказать напрямую. Как всегда.
Он вспомнил еще одну сессию с М., когда так хватался за грудь: когда перед ним оказалась закрытая дверь, и он знает, что она закрыта навсегда, его туда не пустят. Но там он еще сжимал рубашку в пальцах. А здесь - чистое «стоп». И он не знает, кто-то так останавливает его, или он сам.
Но какая связь между этим и «своими»?
Лу боялся туда смотреть: боялся увидеть август, редакцию, телефонный разговор, корабли, гибель Хорхе. Но собрался, смотрел.
М. сказала: вернись туда, как можешь, в ощущение или когнитивно.
Туда, где он с этой тоской, с этой рукой, упирающейся в грудь, с подступающими слезами. И он смотрел туда.
Но тут М. сказала: расслабь нижнюю часть лица... мачо...
И Лу заметил, что подбородок у него вздернут, каменный. Ох, сказал он, если у меня там был кусок психотерапии, а наверняка был… И особенно - когда подготовка эта, специфическая… В общем, когда ставили этого «жизнерадостного дебила» и прочие штуки для защиты информации, наверняка меньше всего была нужна эта каменная челюсть. К. говорит, что, скорее всего, для этого могли использоваться гипнотические техники. А тут такой… гранит. Ого, сколько пришлось повозиться с этим парнем из каменного замка, сыном своего отца...
И почему-то от этой мысли: про то, что пришлось возиться, и возились же, - стало тепло мягким, домашним теплом.
Молодец, сказала М.
Лу было очень уютно и хорошо: дом и семья, только это совсем не родной дом и не та семья. Это - свои. И он вспомнил... Вспомнил то одиночество и чувство покинутости, брошенности, и как оно навалилось, погребло почти, когда он вспомнил про зону Панамского канала, белые домики. Там, где он был один. В самом конце.
И он подумал: а если я не могу вспомнить, на кого работал и кого защищал, не потому что там защиты стоят, а потому что я боюсь вспомнить про то, что свои меня… бросили? И он собрался и сказал об этом, и они пошли туда посмотреть.
И Лу сразу понял - ну, это не так. Это не так и не может быть так. Даже говорить не о чем.
И они еще раз туда смотрели.
Но Лу уже стало очень спокойно - и как гора с плеч: вот уж этого можно не бояться.
Что никак не отменило чувства одиночества и покинутости тогда и там, в самом конце.
Так он сидел, осознавая себя между теплом братства и одиночеством в руках палачей.
И потихоньку, почти незаметно подступила другая волна. Как будто – в начале. Учеба. Ничего конкретного, только ощущения и чувства. Отличник. Удовольствие и удовлетворение. Новенький, с иголочки. Хорошо подготовленная, отлично оборудованная машина. Техника. Боевая. Хотя это касается не столько навыков и умений тела, сколько головы. Он искал слово и не мог подобрать такое, чтобы точно и полностью назвать это.
- Не то что умный... Еще... Умеющий? Подготовленный? Специалист?
- Кажется, в английском есть подходящее слово, – сказала М. – Smart.
Лу сразу понял, что это слово подходит. От него стало приятно, оно с этими чувствами совпало. И правда, машина, вертолет такой, хорошо обвешанный... Оборудованный.
И следом пришла еще волна: понимание, что вот этот прошел все испытания. И действительно оказался настолько хорош, насколько он о себе думал.
И сильное спокойствие.
Лу понял, что ад, через который он шел почти год в этих сессиях, в кошмарных снах, во внезапных флешбеках, он вот здесь где-то и заканчивается. В него еще придется возвращаться – за информацией о себе. Но ад перестает быть единственной существенной реальностью прямо где-то здесь. И самое гнусное, через что пришлось пройти за последние полгода, то, где он - размазанный и размолотый, это уже пройдено. Он весь, сильный, и твердый, и спокойный - вот здесь собирается снова, здесь, в этой точке складывается этот молодой, подготовленный, такой весь smart и новенький с иголочки - c этим же, но который уже испытан и справился.
Ему стало спокойно и радостно.
Ад не бесконечен.

Записки сумасшедшего: Он, она, они…

Те, кто стали мне «хорошими родителями», так это сейчас называется? Они. Больше ничего не могу о них ни сказать, ни подумать: только это безликое, неопределенное «они». Среди них и тот, с кем мы вместе сооружали во мне этот лабиринт без выхода, спираль, «улитку», последнее путешествие вглубь себя, куда можно унести все секреты, оставив на поверхности пускающее слюни, безответное тело. Пожалуй, и того «жизнерадостного дебила», который готов ответить на любой вопрос, да только не в состоянии понять, о чем его спрашивают, тоже он мне… устанавливал? Внедрял? Как это называется?
Время от времени ловлю себя на том, как бодро проецирую его фигуру на М.
- Сможешь еще посмотреть туда?
- Смогу!
- Остановимся?
- Нет.
- Пойдем туда?
- Да.
Подозреваю, что я отвечаю не ей. Не совсем ей. Я готов работать, готов учиться, и я очень тепло и с большим уважением отношусь к тому человеку, и ради его одобрения я готов на многое. Не то чтобы я не осознавал, что вижу перед собой М. Но я как будто предоставляю ей его права, переношу на нее свои обязательства перед ним и свое доверие к нему. Идти, сколько могу и еще немного. Стоять, пока есть силы, и еще сколько нужно. Держаться до конца. Пока он не скажет, что на сегодня достаточно. И так же честно сообщать, когда уже совсем не могу.
Сегодня вот тоже… смотрел на М., а видел его. И когда думаю о том, как был один… там, в конце – я знаю, о ком я тоскую.
Они, там. Кому доверял и доверялся.
Потому что - не от родного же отца мне ждать... чего? Ну, вот хоть этого: «Слышу, сынку, слышу».
И старательно пишу отчеты о сессиях. Тяжело. Но что я только не сделаю, чтобы он видел: я справляюсь, я надежен.
Теперь, со всеми этими мыслями, могу оценить всю силу моей тоски по ним: не только по «братьям», но и по «отцам».
Сижу, дышу, плачу.

Неокончательный диагноз: Дышать и плакать

Это тоже по части дисциплины: он должен сохранять себя в рабочем состоянии, по возможности здоровым и спокойным. Загнать эмоции под бетон не трудно, он очень убедительно продемонстрировал это прошлой зимой. Но, кроме несомненного и очевидного вреда здоровью, он обнаружил, что с блокированными эмоциями не может узнать ничего нового: вся информация поступает через ощущения тела и эмоции. Поэтому он дышит, рычит и плачет, если нужно – так эмоции раскрываются глубже и проживаются скорее, так он сохраняет работоспособность и больше узнает нового о себе. Нет, это не какая-то особая дыхательная техника, это не введение себя в измененное состояние сознания с помощью определенных дыхательных упражнений.
Мы часто перестаем дышать от напряжения, от страха, от боли. Так мы снижаем болевые ощущения и останавливаем свои чувства. Лу просто внимательно следит, чтобы при встрече с горем, страхом или тоской, дотянувшимися до него издалека, его дыхание оставалось ровным и достаточно глубоким. Это означает так же, что ему приходится вздыхать от тоски и рыдать от горя. Терпеливо и стойко, снова и снова. Принимать эти чувства и отдаваться им. За них, как за ниточку, он вытаскивает из темноты обрывки мыслей, знания, картинки и разрозненные впечатления тех дней. Узнает что-то новое.
Это новое, как правило, не так-то легко пережить, поэтому кажется легче и безопаснее блокировать эмоции и не смотреть туда.
Но он говорит: хочу всё знать. И говорит: посмотрим, что это меня так согнуло? И смотрит. И дышит. И все остальное.

Харонавтика: Сессия № 38, фрагменты – от первого лица

<…>
Мы продолжаем работать.
Я подбираюсь. Я вспоминаю, что надо выглядеть так, чтобы показать Киму, что это можно вынести и не сломаться. Что это переносимо.
Я знаю, что там именно он, не кто-то другой, не кто-то незнакомый.
Кажется, я выпрямляюсь, делаю улыбку, кажется, довольно кривую, но уверенную, ей и не надо быть ровной, она не про то, что мне хорошо, она про то, что я не уничтожен, не сломан. С долей пренебрежения. Чтобы ему было, за что держаться…
<…>
Я очень устал. Просто адски. Отдыхаем. Я говорю, что у меня больше нет сомнений в том, что этот эпизод реален. Я видел теперь достаточно.
Я говорю, что, когда я понимаю, что происходит, я как будто возвращаю себе часть контроля. Это, конечно, иллюзия. Но, хотя тогда это тогда, а сейчас это сейчас, и ничего невозможно изменить, если я могу понимать – я могу назначать смыслы.
- Повеяло экзистенциальным анализом, - говорит М.
- Гештальтисты тоже вовсю пользуются этим выражением, все давно перекрестно опылились... Все-таки интересно, что там было у меня тогда - гештальт, экзистенциалисты?
Я задумываюсь, я думаю о своей подготовке, об Африке...
- А что ты кусаешь кулак? – спрашивает М.
- Я... останавливаю себя.
- Смотри туда.
Внезапно, отчетливо, сильно: тяжесть в ногах, как будто отталкиваюсь на бегу от земли, тяжелые ботинки... И Африка разворачивается передо мной, все картины, уже знакомые и новые: лагерь, «казарма», местность вокруг, счастье, родина, родное место... До слез, блаженных, счастливых. Тоска и счастье. И меняются интонации, осанка. Я чувствую себя по-другому. Мистер Смарт, очень приятно, это он. И, кажется, побегал я там немало. И смех, смех. Моя любовь.

Записки сумасшедшего: Размышления после пробежки

Что они сделали со мной, что я полюбил бегать и прыгать?
То тупое отчаяние, которое я помню среди серых камней и сухой травы на ветру, там, в детстве - и чувство безысходности, и усталость, и что требовательно наблюдают и не допускают даже мысли, что я не смогу. Там ни малейшей радости, никакого азарта и дерзновения. Литое резиновое бесчувствие внутри.
Но стоит мне «попасть» в Африку - и я наполняюсь эндорфинами по макушку, у меня есть представление, что долго стоять не дадут, но это как-то... азартно, как-то про то, что я умудрился выиграть себе незапланированный кусочек времени на передышку, и сейчас опять продолжится гонка, но меня это ничуть не огорчает. Выиграл - значит, я и сам играю в эту игру, и в ней полно телесной радости, удовольствия, силы. И я могу выигрывать, я справляюсь.
И когда я думаю о том мальчике и об этом парне, мне кажется почти невозможным их совместить.
Как в этого задорного гончака превратился мальчик, у которого не получалось, который не мог быстро бегать по каменистым откосам.
Хотя - откуда я это знаю? Тот, с секундомером - был недоволен. Но, может быть, он просто хотел всего и сразу? Может быть, он верил, что от похвалы дети портятся? Строгость и требовательность, дисциплина и что еще там? Большая темная спальня там, одиночество и безнадежность.
Может быть, они просто ставили задачи, с которыми можно было справиться, и качественно мотивировали и поощряли?
Я ведь, с этим секундомером в анамнезе, небось и горы мог свернуть за похвалу старшего, за то, что у меня получалось - и это признавали.
Меня можно было очень хорошо выдрессировать.

Картинка для красоты:

Comments

Спасибо.
Спасибо, важно.
*.*
Ага, вот и другие вопросы. И в такой формулировке Лу уже узнает не только о ком он тоскует, но и о чем. Утрата какого рая.

И - этот поворот не должен быть неожиданным, в тексте было и про способы воздействия, и про починку головы - но когда я сегодня прочитала о той психологической работе, которую Лу делал там, со своими, - очень мощный эффект неожиданного поворота, неожиданности. Вот оно как... Ох оно как...
Я не совсем понял - "о той психологической работе, которую Лу делал там, со своими" - это конкретно к чему относится?
к "внедрению" жизнерадостного дебила, к установке лабиринта без выхода.
А. Ага.
Вчера что-то переутомился с работой и под вечер явно мозги отпросились погулять )
Спасибо, что говорите о таких вещах, о восприятии. Мне ведь совершенно не видно, как оно воспринимается "с нуля". Я могу это просчитывать и обустраивать, но вы мне такую обратную связь даете, которая очень нужна.

вам спасибо

я и буду говорить )
скоро вернусь к чтению после сумасшедшей гонки в оффлайнах.

Но да, почему-то несмотря на то, что на первой же харонавтике говорится о том, что Лу есть что противопоставить тем способам воздействия, и дальше в тексте есть, ощущение неожиданного поворота возникло только сейчас - у меня. На все сто уверена, что у многих других это было раньше, но они сами и расскажут :)
здесь