?

Log in

No account? Create an account
ждать

Человек, которого нет - 17

Записки сумасшедшего: Вещественные доказательства

Хотя можно было бы назвать еще вот так: Следы материальной культуры
То, что в конечном счете подтверждает существование исчезнувшего народа. Такое доказательство, которое можно руками пощупать, на зуб попробовать. И никак нельзя отменить. Рассказы путешественников отменить можно: мало ли что придумает ушлый малый, чтобы выставиться героем в глазах соседей. Песни сказителей отменить можно: мифы, легенды, сказки и бредни, мало ли что придумает вдохновенный певец, и это еще неизвестно, чем он так вдохновился, чем надышался, чего нанюхался, что пил, что ел - и не со спорыньей ли был тот хлебушек, и был ли он здрав с точки зрения современной психиатрической науки.
Следы материальной культуры так просто со стола не смахнешь. Как минимум надо объяснить, что это такое, для чего предназначено, из чего сделано и как оказалось в культурном слое на такой глубине.
Троя была легендой и вымыслом, пока Шлиман не положил на стол бронзовые мечи и золотые диадемы, серебряные слитки и медные сосуды, серьги и застежки, щиты и светильники...
Песьеглавцы останутся вымыслом, пока не будет найдено... что? Комплект доспехов, включающий шлем, который годится лишь на псиную голову? О, это был бы предмет неоспоримый, неоспоримее только встреча с песьеглавцем нос к носу… При свидетелях. А то если сам-один, то хоть обвстречайся – никто не поверит.
Если всё это было на самом деле – как мне узнать, что я не вымышленный песьеглавец, что я есть, что я - был? Где искать «следы материальной культуры»? Я думал об упоминаниях в каких-нибудь документах, списках пропавших, надписях на могилах... Но могу ли я быть уверен, что с точностью знаю свое имя? И – которое? Симон? Да, на него откликается душа, оно согревает и успокаивает, поддерживает, дает ориентир, когда я теряюсь, оно как ось, вокруг которой выстроен весь я. Но даже если это и есть мое имя - было моим именем тогда, - не факт, что в документах окажется именно оно.
Имя ли это, и если имя – то мое ли?
Остается самое невозможное - остаются предметы и вещи. Честно сказать, мысль о них мне и в голову не приходила. Пока не пришли они сами.
…Они возникают внезапно. Я иду не за ними. Я иду искать что-нибудь чувственное и событийное - и вдруг возникает вещь, предмет, объект материальный и почти бытовой... И со всей неотвратимостью материального объекта летит встречь мне, по прямой, в лоб. И невозможно отвертеться от его не то что непридуманности, от его - незадуманности. Я не просто не придумывал, каков этот предмет. Я не задумывал предмета в этом месте, не ждал его и не ожидал. И вдруг он возникает - воспоминание о нем - как картинка в памяти. И предмет оказывается таким... несовременным, не сегодняшним, неожиданным не только самим фактом себя, но и формой себя. Пишущая машинка. Зеленое ветровое стекло. Тонкое гладкое рулевое колесо. Легкий «маслкар» цвета слоновой кости с черной складывающейся крышей. Фетровая прокладка в подтулейном устройстве каски. Деревянная спинка кровати. Острая крахмальная складка скатерти. Серые камни крепостной стены.
Эти доказательства невозможно предъявить кому-то. Они остаются несуществующими. Их доказательную силу нельзя направить наружу.
Но внутри они обладают сокрушительной мощью.
Я собираю их тщательно и бережно, с почтением и восторгом, порой - со страхом.
Я составляю их перечень и описание.


Харонавтика: 08.12.12 – Сессия №5, «Все приморские города похожи…»

М. спросила, хочет ли он вернуться к тому, что видел и переживал во время прошлой сессии. Но он не смог вспомнить, что было в прошлый раз.
М. спросила, а он не помнит. Что-то было про карусель, да?
Ну, не помнит, так не помнит, а куда же в этот раз пойдем?
И он сказал: хочу увидеть город. Валь-па-раи-со. И точка. «Знаешь, - сказал он, - такая штука. Когда пытаюсь вспомнить, увидеть из обычного состояния, просто сам себе, вижу фотографии, которых пересмотрел уже множество в интернете. Плоские картинки. Но когда мы работаем, картинки совсем другие. Они объемные, в них есть даль и ощущение простора, протяженности, они не ограничены краями. Как будто можно повернуть голову – и увидеть продолжение, панораму. И я как будто присутствую в них, смотрю изнутри. У меня за спиной что-то есть».
- Видишь сейчас? – спросила М.
- Да.
- Смотри.
Он пытался следить за «отверткой» и одновременно смотреть туда, смотреть на город. Но тут же на ум ему пришли все другие города, втиснутые между горами и морем – виденные на фотографиях и вживую, больше или меньше похожие между собой… Все приморские города похожи между собой, сказал он. Или почти все. Когда он приехал в Ялту, ему показалось, что вот наконец он впервые видит город как он есть, настоящий город, архетип города. Сверху вниз: небо, горы, город, причал, море. А до того он не видел таких городов. Или вот Хибара на Кубе, где она прожила почти год: гора, город, море, но там море обнимает город, а в видениях Вальпараисо – наоборот. Как и должно быть.
Так дальше и было в тот раз: все кувырком. Его носило и бросало из одной реальности в другую, из стороны в сторону, так что он не смог после вспомнить точную последовательность. То Хибара, то Ялта, то приморские города здешней ее родины, где не было гор, но были высокие дюны. И между ними снова и снова – призрак Вальпараисо, которого она не видела никогда.
В те минуты, когда он вспоминал Хибару, где она жила, любила и была любима – он выглядел очень молодо, на тогдашний ее возраст, чуть старше двадцати пяти.
И он все хватался за другие города – реальные и достоверные. Чувствовал сам лихорадочность этих попыток. Как будто пытался убежать от призрака. Как будто пытался ими заслониться от невероятного допущения: что он был в Вальпараисо когда-то, видел этот город лицом к лицу, любил его живым, не на фотографиях.
И неожиданно увидел череду помещений – без окон, с искусственным освещением, с пустыми серыми стенами, с низкими, давящими сводами. Не смог удержать голову – как будто сама собой она упала назад, на спинку стула. Отчетливо ощутил в руках такое… что вот сейчас, одновременно с бессильно откинувшейся головой, руки должны быть подняты вверх, вперед и вверх, и он повис на них… его держат за руки, голова болтается, тело обвисло…
- Покажи, как это, - сказала М., но он не стал. Он испугался, что если начнет двигаться, то ощущения от движения перебьют то едва слышное, что он чувствует сейчас где-то в глубине. Что он придумает и сделает что-то ненастоящее, а подлинное чувствовать перестанет. И эти тихие сигналы потеряют для него достоверность. Он не стал поднимать руки, но сполз так, чтобы тело выпрямилось, опираясь затылком на спинку стула, спиной на край сидения и пятками на пол. Это была правильная поза. В одной из предыдущих сессий он чувствовал, как его ноги безвольно волочатся по полу – поза вернула ему то самое ощущение.
Судя по записям М., в этот момент он снова выглядел на все семьдесят, вплоть до характерных морщин вокруг губ.
Все это было так реально для него, и в то же время – так невероятно, что он стал повторять, как заклинание: не хочу придумывать, не хочу придумывать.
И стал искать в своей «законной» реальной жизни – ее жизни – что-то подходящее: какие-то случаи, моменты, которые могли бы оказаться символически зашифрованы или ассоциативно связаны или как там это все называется… Что-то нашлось, что-то всегда находится. И можно отвернуться от увиденного невероятного, закрыть глаза, повесить бирочку «фантазия», успокоиться и больше туда не смотреть.
Он говорил с горечью: что-то всегда находится, почти подходящее. Но если в этот момент не закрывать глаза, а продолжать рассматривать, за сходством открываются различия. За объяснениями, за успокаивающими совпадениями, за «реальными вещами» оказывается что-то еще, всегда оказывается что-то еще. Это пугает. И это же дает надежду.
В те моменты, когда Вальпараисо прятался за другими городами, он испытывал сильный страх больше никогда не увидеть его так – как будто находится там же, как будто дышит тем же воздухом, освещен тем же светом, что и город. Тосковал, боялся навсегда потерять эту связь. И была страсть, жадность: снова смотреть туда, снова видеть, как будто что-то важное есть там, кроме самого города, неба, склонившегося над ним, моря, прильнувшего к нему.
Почему, спросил себя он, почему его интересует только город? Все остальное - далеко и почти безразлично. Ведь если это было на самом деле – то была целая жизнь, с победами и потерями, с делами и целями, надеждами, идеалами, разочарованиями, событиями, мечтами. С любовью, может быть. И ни следа, ни отзвука. И только от созерцания города он не может и не хочет оторваться. В чем причина? Чем этот город… Может быть, тем, что там его жизнь состоялась, была полна, деятельна, осмысленна, а здесь он мается и мыкается, то и дело теряя себя, не находя силы и надежды, чтобы жить по-настоящему?
И пока он думал о том, как жил в Вальпараисо, его вид снова изменился, ему стало как будто лет тридцать или тридцать пять, и он сначала очень тосковал и горевал, приходил в отчаяние. И хотел удержать эту связь, этот источник силы. А потом все взбаламученное улеглось, и он сказал, что хочет и то, и это, и здесь - и там, обязательно. Все это принадлежит ему, все это в его силах. И выпрямился, вытянулся, развернулся, стал очень твердый, такой, как надо.
И тут он вспомнил, где оказался в прошлый раз, и как собирался перестать быть, как готовился прощаться со всеми. Он сказал: «Это была не лучшая идея. Не представляю, как можно меня отменить, когда я такой живой».

Неокончательный диагноз: Поговорить об этом

В те же дни он пришел на очередную встречу со своим психотерапевтом. И он собирается с духом и рассказывает про город, про тонкие штрихи памяти, про счастье и радость, про пишущую машинку на столе и листы бумаги возле нее. Рассказывает, что есть и вторая часть – страшная, он собирает ее по кусочкам, стараясь избежать интерпретаций. Но, судя по всему, ему придется иметь дело с последствиями пыток. И ему важно говорить об этом со своим терапевтом, которому он доверяет. Он хочет приходить в терапию весь, целиком, не прячась за чужой маской.
И ему нужна работа с травмой.
Он объясняет:
- Я просто собираю эти кусочки. И всячески стараюсь воздерживаться, удерживать себя от интерпретаций. Не придумывать ничего. Не сочинять про себя.
К. осторожно замечает:
- Наше сочинительство может быть полезным, очень полезным. Для адаптации.
Он резко наклоняется вперед, сложившись пополам - и медленно, раздельно, с прямым взглядом говорит:
- Я. Хочу. Знать.
И с той же силой:
- Я не хочу ничего сочинять, как бы это ни было полезно. Мне не нужна...
- Адаптация?
- Да. Я хочу знать. Это мое. Я хочу знать, как все было. Это важно. Это про меня.


Картинки о приморских городах:







Comments

они же ВСЕ РАЗНЫЕ!
Ну, что-то общее же есть. Море. У некоторых еще и горы.
И в любом случае легче поверить, что они одинаковые, чем что был в Вальпараисо в 73-м )))
Мне очень хорошо понятно это "не хочу ничего сочинять"
Это было основное беспокойство Лу в течение первого полугода работы с М.
*.*
да
умного ничего не скажу, но я здесь есть.
город с бесконечной лестницей - это кто?
Это Хибара, Куба.
Спасибо, что ты здесь.
мне тоже очень понятно про "не хочу ничего сочинять".

А последняя картинка - это какой город?
Зеленоградск.
ах, вот оно что! неудивительно, что из всех картинок отозвалась именно это. Балтика. Хотя, так странно, из картинки казалось, что море теплее и солонее, чем Балтика.