?

Log in

No account? Create an account
adios

Человек, которого нет - 44

Разговоры на полях: А как же ты?

На его вопрос, как ей удается выносить все, что происходит с ним в сессии, М. ответила так:
- Да, я вижу и слышу тебя. И мне не безразлично. Я вижу твой страх, вижу твою боль. Я испытываю сострадание. Но я уверена, что мне не так страшно, как тебе, не так больно, как тебе. И я выдержу это, я вполне в состоянии это выдержать. Мне не так трудно, как тебе. Не бойся за меня.
А потом снова была Африка, и он немного отдохнул от ужаса и безнадежности.

Записки сумасшедшего: Уравнение

Вторник, 25 июня 2013
Опять не верю.
Столько страха - и такого огромного, - что кажется абсолютно невозможным справиться с ним.
Но если я верю этому, то должен, видимо, верить и другому, о чем узнаю из того же источника: сильному чувству победы, гордости и торжеству.
Как это может быть?
Для меня совершенно невообразимо, как это может быть, что и одно, и другое.

Записки сумасшедшего: Как я провел лето

Понедельник, 15 июля 2013
В отпуск поехали к морю, поселились на пару недель с палаткой на Балтийской косе.
Брал с собой Франкла в надежде все-таки почитать. Раскрыл книжку один раз, лежа на теплом песке дюны, между шумом прибоя и соснами. Прочитал пару страниц. До конца отпуска отдыхал от пережитого.
Само по себе чтение трудное и страшное. Но я не удерживаюсь в тексте, я отправляюсь в другое время, в другие места. А там и дышать нечем.
Думаю: какой хороший способ – убедить допрашиваемого в том, что он уже всё сдал. «Давай-ка еще раз пройдемся, только подробнее. Всё уже, нечего из себя девственницу строить...» Химия. Искаженное восприятие, сбитые настройки, разваленная память. Что было на самом деле, чего не было... Ясности вообще ни в чем нет. Очень легко поверить. Тем более что разваливают опоры со всех сторон, не только с этой. И невозможно вспомнить, невозможно проверить.
И только один способ устоять.
Не верить. Этого не было. Нипочему, вот просто: этот невозможно, этого не может быть, точка.
Но сколько же долбили в это место...
Это какой запас убежденности в том, что ты - хороший и надежный, надо иметь, чтобы устоять?
Как удалось его создать при таком-то детстве-отрочестве-юности?

В этом странном исследовании, которым занимаемся с М., часто получается так, что происходящее здесь и сейчас отражает, воспроизводит какие-то механизмы и последовательности оттуда. Похоже, и в этот раз я пережил как бы уменьшенную модель некоторых событий.
Вполне логично было предположить, что это мое «чувство победителя», за которое я так отчаянно держусь и на которое опираюсь в самые страшные моменты воспоминаний, совершенно не исключает того, что я всё сдал, просто - не помню об этом. Химия же.
Вполне логично было предположить, что я очнулся в ясность и осознанность, необходимые для запуска «улитки», только потому, что они просто перестали травить меня химией, потому что уже не надо было, уже все получили.
И я предположил это – оба пункта. Я все сдал. И не помнил об этом. И ушел в «улитку», радуясь, не помня о своем поражении.
Полдня прожил в ужасе. Партнеру сказать об этом не мог. Я даже сам перед собой не мог признать, что всё сдал, хотя это казалось абсолютно очевидным.
Так и бродил весь день призраком – вдоль моря и по лесу, в поселок за едой и кофе, мимо маяка, по старой взлетной полосе… То молчаливый, то готовый трепаться о чем угодно, лишь бы не думать. Еле удерживаясь за одно только голое упрямство и – «этого не может быть».
Ближе к вечеру, на этом «не может быть» отдышавшись, стал соображать, почему это не так уж и логично. Тогда и смог рассказать другу, а он удивился: почему ты думаешь так? С тогдашней химией они вряд ли получили бы достаточно информации без твоего сотрудничества. Им не хватило бы взятого с химией, они пытались бы добрать в осознанном состоянии - и они предъявили бы тебе хоть что-то из полученного, чтобы доказать, что уже всё.
- Но ведь легко было сделать, чтобы я потом об этом не помнил.
- А зачем?
Я вспомнил, как параллелятся многие процессы в этом расследовании, как замыкаются «здесь» с «тогда», и решил, что где-то так оно и было. Представил себе дни и месяцы тупого, ни на чем не основанного, бессмысленного отрицания и несогласия. Тело отозвалось густой, мутной тоской.
«Этого не может быть». Хорошая опора. Спасибо тем, кто меня этому научил.
Все больше думаю о них с благодарностью и нежностью.


Харонавтика: Сессия №24, 08 августа 2013, «Улитка-улитка, высуни рога…»

Он снова говорил о том, что изо всех сил пытается откреститься от того, что вроде бы уже твердо знает, во что половиной себя абсолютно верит: всё это было на самом деле, он и есть… он. Вторая половина отказывается согласиться с этим:
- Где граница? Где отметка, марка, по которой я мог бы понимать, в своем ли я еще уме? Могу ли я еще нормально тестировать реальность? Полагаю, в психиатрических лечебницах полным-полно людей, которые уверены в том, что всё, что они думают и понимают – чистая правда, что они в своем уме, что все в порядке. И как же мне понимать, что я еще по эту сторону?
М. рассказала ему, как проявляется безумие, привела примеры настоящих сумасшедших. Ему стало жутко. Он рассказал, что ему кажутся бесконечно пугающими последние строчки в стихотворении Тарковского:
Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке.
Для него в этих строчках заключена неимоверная жуть, что-то вроде пушкинского «не дай мне бог сойти с ума».
М. ответила, что у него очень здоровая реакция на безумие. И что она не видит у него таких проявлений, а смотрит внимательно.
- То, как мы работаем, действительно похоже на работу с пост-травмой: очень сильная травма, с амнезией. Процессуально всё выглядело бы так же, если бы это было не про Вальпараисо сорок лет назад, а про, допустим, десять лет назад где-нибудь в Минске. Вся разница – мы не можем в рамках научной картины мира совместить тебя с тем временем, местом и физическим человеком, с травмой которого мы работаем. Все остальное – один в один.
- Ладно. Буду больше доверять себе и меньше бояться безумия.
- Ты не похож на безумного.
- Терапевт мне то же самое говорит.
- Все равно не веришь?
- А как?..

Лу начал говорить о безумии, потому что как раз перед этой сессией ему и приснился сон о ребрах – где он пытался спасти от безумного убийцы девушку, а в результате оказывался с окровавленных свертком в руках и нес его неизвестно куда в поисках помощи.
М. предложила взять точкой входа этот сон, то место во сне, где он показывает ребра своей подруге.
- Вспомни, как ты плачешь там, вспомни свое состояние…
Почти сразу Лу понял: это же они напрямую к «улитке» суются, вот так сразу… И он даже готов – но необходимо, чтобы они оба понимали это. Важно сказать об этом вслух, договориться с М. Лу испугался, но еще ничего не предпринимал, чтобы остановить процесс. Он покачнулся назад, потому что внезапно нахлынула сильнейшая слабость и потеря фокусировки. Он поднял палец, чтобы остановить работу и сказать: мы идем к «улитке», видишь, как я падаю.
- Нет, ты не просто падал назад, - сказала М. - Это было круговое движение.
- Так, как я обычно падаю вправо, по кругу? Ну да, это она.
- А все-таки ты не теряешь глазами «отвертку», работаешь до последнего.
И они продолжили.
Он чувствовал, как теряет контроль, как расфокусируется взгляд, размывается, растворяется в пространстве он сам - как будто теряет плотность, расплывается. Накатывала слабость, клонила упасть – круговым движением, по спирали. Он изо всех сил напрягал тело и сжимал кулаки, чтобы удержать взглядом «отвертку».
Потом сидел - спокойный, уверенный, что он в порядке, но на самом деле уже в оцепенении, и дышать нормально стал только с команды.
В перерывах М. каждый раз спрашивала, может ли, готов ли он вернуться туда опять.
Он сползал вниз, почти ложился на диван, вытянув ноги на пол, отдыхал. И они шли дальше.
После очередной порции работы ему захотелось лечь и свернуться, почти так, как он лежал в двадцатой сессии – на влажном бетонном полу. Он просто лег и не шевелился. М. спрашивала о чем-то, но Лу не хотел отвечать, не хотел думать, совсем не хотел. Он стал шевелить себя, чтобы не застревать в оцепенении. Оно было пугающе прозрачное, в нем было совершенно нормально, просто не хотелось ни шевелиться, ни думать. Но потом захочешь подумать или пошевелиться - и уже приходится делать заметное усилие, чтобы сдвинуться. И Лу нарочно пошевеливал себя, чтобы оно не затвердевало.
- Нет, мы не можем так работать. Сядь. Давай посмотрим, что там.
Он сел и стал смотреть на «отвертку» - и оцепенение снова овладело им.
- Что это было, когда ты дернулся?
Лу вспомнил не сразу.
- Это я испугался.
- Чего?
- Того, что там. Дернулся и сильно втянул живот, да. Я забыл про это…
- Попробуй сделать так животом еще раз?
Он сделал, и сразу понял, про что это, и поднял руки, ладонями вперед, останавливая работу.
- Я знаю. Знаю в общих чертах. Но я совершенно не хочу знать подробности. Это опять там, где-то у них, и со мной делают что-то очень плохое.
- Встань, походи.
<...>
Он снова повторил, что подробности знать не хочет совершенно.
- Сегодня не хочешь, - сказала М.
- Вообще не хочу.
<...>
- Я понимаю, что все равно придется, видимо, проходить через эти подробности, потому что никак не обойти. Но сегодня мы не будем, как-нибудь потом.
Лу держал руку перед собой и смотрел в нее и говорил, как будто читает записанное на ладони.
- Что ты так делаешь? - спросила М.
Он ответил, глядя в ладонь:
- Это не законченный жест. Надо смотреть в ладонь, так можно не видеть что-то большое, на что не хочу смотреть, и видеть его уменьшенное на ладони, как на маленьком экране. Потом нужно сжать кулак, спрятать и убрать это. Я знаю за собой такой жест, когда говорить о чем-то неприятном приходится, или хочется скрыть свои чувства, в общем, такая штука. Это я не себя прячу от собеседника. Это я прячу что-то от себя.
И снова стал говорить, что сегодня об этих подробностях они работать не будут, повторял это в разных формах и не мог остановиться.
- Ты как будто меня убеждаешь, но я и не собиралась ничего такого делать.
- Я оправдываюсь… Я должен мочь. Вообще все и в любой момент.
- Мачо с ранчо…
И Лу заметил, что кулак, в который он спрятал то, о чем не хочет работать, он упирает в бедро, ну как обычно, caballero.
<...>
Он смотрел и думал: это «улитка», это опасно, я хочу, чтобы у тебя был ключ. Мой личный код от моей «улитки». Чтобы ты могла вернуть меня оттуда.
Потом он отвернулся и сказал, что почему-то очень хочется плакать.
<...>
- Из-за того, что мы много ходим в очень тяжелых местах, и приходится много плакать и давать себе переживать много боли, и все на глазах у партнера, в его руках… Я теряю свою позицию равного, я застреваю в слабости, в уязвимости, в своей нужде в поддержке, заботе, защите. Это необходимо и очень правильно сейчас прожить, но я теряю себя, свою взрослую силу.
- Африка - туда же. Молодой, неуверенный в себе... Боже, как я устал. Это все мое, мои реакции, это я - но я уже успел быть другим, это уже мне не по росту. Я очень соскучился по себе самому, взрослому и сильному, уверенному. Я хочу обратно всё то, что у меня уже было там и уже было здесь.

И когда М. завершала сессию, Лу подумал, что ощущать себя слабым - неплохой способ защититься от того, что валится на него, как гранитная плита, вместе с пониманием назначения «улитки». Быть маленьким, лопоухим, слабым, дурачком. «Посмотрите на меня, где я и где это всё». Очень надежный способ держаться подальше от страшного. От того, кем он был, что он мог и что с ним сделали в конце концов.
И когда он подумал об этом, ему стало бесконечно грустно. Кажется, об этом ему и хотелось плакать: об этой гранитной плите, о собственной силе и ответственности, о своей судьбе.

Comments

Спасибо.
Страшно. Круто.
Спасибо. Как-то так, да.
уффф.. вот это да
Угу. Два года очень, очень насыщенной работы.
Надеюсь завтра закончить этот текст (но не поиск).
это и читать то страшно, а как так жить..
Очень много сочувствия к персонажам

Edited at 2014-08-28 11:51 am (UTC)
Ну, ты понимаешь, персонаж дергает бровью и улыбается, чего ему сочувствовать, живой же. Но на самом деле - спасибо.
Это всё очень тяжело.
Но до начала "расследования" было в целом хуже.
Очень хочется найти ключ и улитку эту грокнуть и деинсталлировать. А то прямо как подвал с тротилом какой-то.
Его поди найди. Ну, с другой стороны, если не трогать - оно и не мешает. Особенно теперь, но об этом речь дальше.
здесь