?

Log in

No account? Create an account
vencedor

Человек, которого нет - 25

Записки сумасшедшего: Глаза б мои не видели...

На следующий день, с утра, говорили с партнером, обменивались впечатлениями от рождественского ужина в моем почтенном семействе, я задался вопросом, как мне удалось отвертеться от военно-морского учебного заведения.
- Ну, если ты был близоруким...
- Почему ты так думаешь?
- По твоим описаниям того, что ты видишь там.
И тут у меня перед глазами крутанулось все: и расплывающийся свет маленького окна в той спальне, и ограниченное поле зрения в тех картинках из Вальпараисо, где так отчетливо видно то, что передо мной, как в маленькое окошко, а все, что вокруг – смазанное, несфокусированное, нерезкое… И то, как в этой рождественской сцене смутно видны фигуры за столом - да, я не хочу их видеть, но, похоже, у меня это не очень и получается. А вот скатерть на углу стола, перед самым лицом, такая большая ее складка, поблескивающая от крахмала, видна превосходно. А там вдали даже тарелки видны как стопка плоских предметов в несколько слоев.
Здесь и сейчас я всегда прекрасно видел и вблизи, и вдали, и только совсем недавно стал пользоваться очками для чтения: нормальные возрастные изменения. Мне неоткуда было иметь представление о том, как виден мир при близорукости, как он виден при помощи очков. Но теперь я кое-что вспомнил. Когда я стал испытывать трудности в разглядывании мелких предметов вблизи, я приобрел очки. И почти одновременно с этим решил собрать паззл с мелкими деталями изображения. И мне было адски трудно это делать, так что я даже забросил незаконченную картину. Через очки мне было отчетливо видно только небольшое поле, огромное большинство фрагментов оказывалось вне его, и я не мог различать, что на них изображено, не мог подбирать их друг к другу. Но при близорукости так должно выглядеть все вокруг, кроме того, что попадает в небольшой «окошечко» очков? Всё сходится… Тогда я действительно плохо видел отдаленные предметы, я был близоруким.
И когда я принял эту гипотезу, мне стало стыдно. Внезапно, вдруг, мне стало невыносимо стыдно. Что я такой урод. Ни на что не годный. Слабак. Этот стыд был настоящий, прямо сейчас, присутствующий и происходящий прямо здесь – и не имеющий никакого отношения к реальности и обстоятельствам, в которых я живу сейчас. Острый, горячий, уничтожающий стыд.
Господи, подумал я, когда смог думать. Бедный ребенок. Бедный я.
Сейчас у меня была крепкая и надежная рука моего партнера, за которую я мог держаться, его теплый, спокойный голос, полный сочувствия и поддержки. Но там и тогда этот ребенок был как будто совсем один, не любимый никем, не такой, как надо.
Чуть позже, уже окончательно отдышавшись, я написал сестре об этом открытии. Конечно, ответила она. Я же говорила, что Симон носил очки. Похоже, у тебя еще и астигматизм был. Ты ведь описываешь предметы не только размытыми, но и как будто двоящимися. Не можешь сосчитать тарелки, и свет описываешь как облако.
- Я думал, из-за того, что слезы в глазах.
- Не обязательно. Почитай описания, посмотри картинки в интернете. С астигматизмом так и видят, как ты описываешь.
Я почитал и посмотрел.
- Да, правда. И вот что еще: двоится и расслаивается оно в детстве, причем все, что находится в отдалении. А у взрослого отчетливо видно «окошко», а расплывается все вокруг него. Это очки?
- Похоже на то.
- Близорукость и астигматизм… Карьера военного моряка мне не грозила. А представляешь, как… разочарован был отец?

Харонавтика: Сессия №28, «Кому я должен»

В этот раз он не знал, куда хочет пойти, на что смотреть. Оно, конечно, дело непредсказуемое, но бывает и так, что намерение получает отклик внутри, и выпадает кусок той картины, которую и хотел увидеть. Так было с Рождеством, и с морем-облаками, и с Африкой...
Но он не знал, куда хочет сегодня.
М. сказала: что там у тебя с Рождеством? Он хотел отмахнуться, и правда, особых эмоций вроде уже не чувствовал. Но в затылок как будто толкнуло тяжестью, не сильно, но резко. Мелькнула мысль о подзатыльнике. Ну, это уж слишком, подумал он. М. заметила, что что-то происходит, и он рассказал ей. Потом задумался.
- Знаешь, внутри меня есть противоречие: мне многое интересно, но есть разница. В некоторые места я хочу попасть, потому что там хорошо, например, туда, где виноградники, и дом в колониальном стиле, и чайные розы... И совершенно не хочу опять видеть рождественский ужин в родном доме. А в другие места я вроде бы должен идти и выяснять, что там и как. Например, Школа Америк, зона Панамского канала. И внутри меня происходит борьба между желаниями и чувством долга.
- Кому и что ты там должен?
Он задумался.
- А вот и оставайся с чувством долга, - сказала М. и начала работу.
Он сразу весь подобрался. Напряглась верхняя часть груди под ключицами и спина над лопатками. Он почувствовал себя гончей, готовой ринуться по следу. Ему надо было выяснить, кто связан с этим всем - со Школой Америк, в частности, - и надо было быть с ними очень осторожным...
- Это здесь? - спросила М.
Но это было там.
Он был очень озадачен. В его первоначальные представления о себе тогдашнем совершенно не вписывалось то, что было очевидным сейчас: ему есть какое-то дело до военных. Это было совершенно ясно и естественно, но до этой минуты он был уверен, что с военными не был связан никак. Потом он вспомнил мелькнувшие пару дней назад неприятные мысли про родственные связи кого-то очень близкого ему и про открытый вопрос: кто его сдал. Ему стало неуютно и тревожно, неприятно. И было трудно говорить об этом, потому что не хотелось вслух говорить о подозрениях, ни на чем конкретном не основанных. Он пытался сказать так, чтобы ничего не сказать:
- Кто-то там знал, что мы работаем в стране, кто-то знал даже и меня лично, и мог после переворота, или еще до него, перейти на другую сторону. Выбор у меня очень ограниченный. Я никого не помню, кого знал тогда. Мне приходят в голову очень неприятные мысли, и я вынужденно привязываю их к тем, кого помню. Я на самом деле не хотел бы озвучивать эти мысли.
- Ты выглядишь именно так, - сказала М. - Твое право не говорить, но ты помни, что, действительно, фигур у нас тут немного, поэтому...
- Ну да, - сказал он, - я понимаю. Поневоле все подозрения привязываются к тем, кого знаю, но это вряд ли так.
И почти сразу увидел и почувствовал: руки опираются на капот машины. Его машины. Его руки. Широко разведены.
Ноги тоже - широко.
Это арест.
Голова наклонена близко к капоту, он видит светлую эмалевую поверхность, в которой отражается цветовыми пятнами окружающее, и слева немного того же, что видел в восьмой сессии изнутри машины: там люди, кажется, гражданские, и какое-то движение. И еще: на нем тот же тонкий светлый пуловер и рубашка, которые он уже видел, и сейчас видит те же рукава и манжеты, поддернутые высоко к локтям.
Потом увиденное перепуталось и смешалось в его памяти, но он все же смог записать, пусть не по порядку, всё, что увидел. И услышал, потому что у него было отчетливое впечатление, что он слышит, как «они» говорят – вокруг, но в основном за спиной у него, но он не мог ничего разобрать.
Он отчетливо видел здесь кабинет, «отвертку», качающуюся на фоне окна, письменный стол и книжные шкафы, саму М., но одновременно понимал, что там у него перед глазами темно, и он не мог пробиться через эту темноту. Потом понял, что ему завернули руки назад и уводят от машины.
В какой-то момент он сказал М.: забери меня уже оттуда.
- Обязательно надо пройти это, чтобы оно до конца разрядилось, - сказала М. – У тебя хватит сил. Ты сейчас не там, ты здесь, в безопасности. Туда нужно только смотреть, только смотреть – как будто снимаешь на камеру.
- Я не могу, - сказал он. - Когда я пытаюсь смотреть на это со стороны, мне хочется вмешаться, что-то сделать… Стрелять? Изменить происходящее.
Или убежать. И все еще было темно перед глазами.
Несколько раз М. спрашивала, может ли он еще туда смотреть, есть ли силы. И он отвечал: да, давай, да, я могу.
М. сказала ему встать и походить. Он спросил: что, нужно? Он ничего особенного не чувствовал, но уже знал, что, когда его особенно сильно прикладывает, он не может оценить свое состояние. М. сказала: нужно. Он встал и пошел, ноги не слушались, шатало. Он попытался опереться руками на стол, но увидел, что это похоже на то, как он опирается на капот машины. Походил еще, было много тяжести внутри, было страшно и тоскливо, и хотелось двигаться и, кажется, плакать. Он сел и попросил М. обнять его и просто дрожал в ее руках, ему показалось – очень долго, но М. сказала, что это было несколько секунд.
- Ну, всё, - и отодвинулся.
- Вот теперь ты похож на человека.
- А что, не похож был?
- Ты был зеленый.
Они немного подождали, пока он переводил дух. М. снова спросила, сможет ли он еще смотреть туда. Он сказал: да.
Но там было темно. Не так, что просто ничего не видно и не на что смотреть. А препятствие взгляду, помеха. Чернота. Что-то есть, но невозможно увидеть за ней. И он тер лицо руками, все сильнее и сильнее.
- Что это ты делаешь?
- Не знаю пока.
- Это здесь или там?
- Кажется, здесь…
- Ты прячешься?
Но он уже очень сильно тер лицо. Он вспомнил, что похожее было в других сессиях, в тех, когда они смотрели это же место, его машину, арест. Но тогда не было темноты. Теперь все соединилось.
- Это мешок на голове. Или липкая лента, скотч.
Как будто какое-то сильное ощущение там, которое он здесь пытается нейтрализовать.
- Все-таки, судя по силе ощущений, скорее скотч, чем мешок. Они залепляли рот и глаза скотчем. Да, они это делали.
И снова пришел тот невместимый страх, который он уже встречал – в тех сессиях, восьмой и девятой, когда они смотрели про машину и арест.
Он стал говорить о том, что его беспокоит. О том, что есть три точки, на которые он может опираться в доверии и уважении к себе. Вот они.
Первая – та гордость и торжество, когда он понимает, что сейчас его уже не будет, он смог их обойти, и всё, и «хрен вам, суки, вы от меня ничего не получили».
Вторая - тот момент, когда ему предлагают выбирать между ним и Кимом. И он знает, что в любом случае это сделают с ними обоими, этот выбор фальшивый, еще одна разновидность пытки. Но он говорит, улыбаясь: конечно, я. И чувствует в этот момент, что губы ледяные и как будто картонные, негнущиеся. Но улыбается - отдельно для них, отдельно для Кима: ничего, видишь, это можно вытерпеть.
И третья точка, она первая по времени, где-то в самом начале ада: то чувство силы и гордости, ненависть, ярость, готовность к схватке и знание, что ему есть что противопоставить всему их адскому арсеналу.
Но, говорит он, эти три точки такие отдельные и разрозненные. Он постоянно забывает о них, теряет опору, потому что они разрозненные, краткие, еле успел разглядеть. А все остальное - страх, огромный, сильный, долгий, его так много, как будто есть только страх и ничего больше.
- Такой, как был сегодня?
- Да.
- И что ты делаешь с этим страхом? – тихо спросила М.
- Сейчас? – удивился он.
- Да.
- Ну... – он задумался. Потом медленно сказал: - Я говорю: да, работаем дальше.
М. посмотрела на него и кивнула.
И ему стало хорошо и спокойно. Он увидел, что справляется. Каков бы ни был страх, он делает то, что считает нужным. Он дышал широко и наполнялся спокойствием и уважением. Он сказал, что эти три точки теперь не плавают в темном пространстве, они соединились в нечто целое, неразрывное. Что теперь он видит: страх ему не хозяин, у страха нет над ним абсолютной власти, он боится, но делает то, что должен.
И с этим признанием себя и уважением он сидел и дышал. А потом появилась мысль, такая… детская мысль: «я настоящий герой». Он даже вслух ее говорить не хотел, такая она была... дурацкая и детская. Но сам собой тут же выдохнулся комментарий к ней:
- Папа был бы доволен.
Они с М. молча посмотрели друг на друга. Им обоим вспомнился ее вопрос в начале сессии: что и кому ты там должен?
Это было уж слишком. Но это – вот – было.

Картинка про что-то такое:

Comments

с тобой и там тоже
Ого.
Ого - что?
Как оно лихо закрутилось. Кино.

Но сначала меня восхитило про близорукость.

Да, с близорукостью - это просто какой-то гениальный ход, я считаю.
здесь
Ох, какой он...
И как неожиданно - вот из какого материала, оказывается, делают героев.

И Ким появился в Харонавтике, здорово, теперь мы точно знаем, что Лу видит больше, чем мы знаем из текста. И еще от сегодняшнего текста ощущение, что Лу уже очень хорошо знает о том, как и чем его пытали. И, может быть, уже даже знает, как именно он смог уйти.
Ну да, хронологический порядок сессий теперь нарушен, поэтому все это перемешивается, проступает более позднее знание. Ничего, я надеюсь, к концу все обратно сложится и свяжется в последовательность.
(А вот открытие насчет героев меня самого ошарашило. Вот из чего, вот как. Нужна темная спальня, полная одиночества и страха, чтобы потом захотеть защищать других, нужен стыд за свою негодность, чтобы потом стоять несгибаемо... Я думаю, есть и другие рецепты, более... человечные. Но Лу получился вот так.)
Ага... И еще сплав любви (отца-то Лу любил, даже если и ненавидел, сам он говорит в каком-то месте о ненависти, но из текста любовь очень хорошо слышно) и способности действовать несмотря на страх - а этому он в детстве и научился, шансов было много, потому что отца-то он и боялся тоже... Или это я уже из текста вытаскиваю то, что туда не кладено?
Это вы из текста вытаскиваете то, что есть в истории.
Все вручную в текст не уложишь, но, к счастью, история проникает в текст со своей действительностью сама, помимо записывающего. Это здорово, это значит - оно работает, как надо.
А насчет хронологического порядка нарушенного - по-моему, в книге о сознании это и здорово. Помогает не забывать о том, что всегда есть что-то еще, чего мы не знаем, когда думаем, что знаем, и что-то еще, что мы знаем, даже когда думаем, что не знаем.

Кстати, я написала "в книге", потому что так идентифицируете текст Вы, автор, но я читаю этот текст как роман где-то с середины.
Ох, что-то боюсь, что другие рецепты нисколько не более человечные. Из тех, о ком хоть как-то могу судить, по личному знакомству, или по биографиям - обязательно или какой-нибудь вот такой ахтунг во внутрисемейных отношениях, или (как наиболее мягкий вариант) серия ахтунгов с семьей, приключавшихся на протяжении детства.

Edited at 2014-08-02 06:46 am (UTC)