?

Log in

No account? Create an account
vencedor

Человек, которого нет - 23

Неокончательный диагноз: Ускользающая тень

Еще через пару дней он разбирал файлы в папках на компьютере и увидел иконки джипегов с кадрами из того фильма. Он насобирал их в сети, чтобы поближе рассмотреть капитана Видаля, когда переживал первую встречу с семейными ценностями. Он посмотрел на эти превью и равнодушно пожал плечами. И не поверил, что его так шарахнуло этим фильмом. Как будто весь кошмар того вечера произошел не с ним или не происходил вовсе. Он не чувствовал ничего такого сейчас.
Однако пошел и перечитал ту запись. И в очередной раз порадовался, что записывает сразу, «по горячему». Сейчас он испытывал сильное желание отрицать, что это было на самом деле, что это было так сильно. Этого не могло быть на самом деле. Оно не могло быть таким сильным, это состояние. Он перечитал свою запись, остановился на словах о том, что чуть не ушел в обморок. Он знал, что обычно он не преувеличивает, а наоборот, старается выражаться как можно сдержаннее, даже не договаривает. И если он написал, что чуть не ушел в обморок, значит, так оно и было. На первых же кадрах с капитаном.
А сейчас он говорит себе, что это все - навоображал. Что этого не было.
И только известные ему тщательность и усердие, с которым он делает свои записи, только доверие себе и своему разуму заставляют его признать: это было. И было именно так, как он записал.
Ему становится грустно. «Как честный человек я не могу это игнорировать. Но кто мне поверит, если я сам себе поверить не могу?» - думает он.
Он представляет себе, как М. или его психотерапевт, кто-нибудь из них, спрашивает его: а ты хотел бы, чтобы тебе поверил - кто? И он не знает, что ответить. Самый простой ответ: все. Ну, по крайней мере, чтобы относились к этому как к чему-то обыденному и возможному. Как если бы он сказал «я работаю учителем». Может быть, конечно, это и неправда, но и нет ничего невозможного в том, чтобы работать учителем. Если этот конкретный человек не учитель, все равно учителя существуют. Он хотел бы, чтобы было так же и с его «тем» детством. Чтобы он мог говорить: «те» родители и «эти» родители – и никто не думал бы, что он заговаривается или завирается, что он сошел с ума.
Ведь любому порой надо поделиться с друзьями какой-то грустью или сожалением – но как это сделать, если все вокруг уверены, что источника твоего сожаления не существует? Никак.
«Мой отец был суров… и, кажется, жесток со мной». Кому он может это сказать?
Он принимает решение записывать сессии и всё, относящееся к его безумному исследованию, еще более тщательно, насколько он может. Ведь потом и ему самому будет очень трудно верить, что эта байда происходила на самом деле.

Записки сумасшедшего: Роза пахнет розой

Вот так просто смотришь на карту, разглядывая район Риас Байшас - и взгляд скользит по названиям прибрежных городов, и среди прочих - Понтеведра, и взгляд пробегает без задержки, а дыхание останавливается. Взгляд возвращается, петляет, повторяя линии латиницы. Pontevedra. Вот так, да. Дыхание снова останавливается, прямо сейчас. Русские буквы так не действуют.
Я просто ехал в метро с планшетом. Я просто рассматривал картинки в жж, читал пост путешественника по Галисии. Я не искал и не загадывал. Только не это название - я его раньше не встречал. Я осторожно подумывал о Вига, А Корунье... И вдруг, где не ждал.
И я не уверен, что мне это название города.
Оно отзывается, как что-то личное, собственное, носимое.
От него вздергивается подбородок и расправляются плечи. Оно вот так выражается в теле. И выражается, не стесняясь, пропустить такое было бы очень трудно.
И хочется плакать, но не знаю, о чем. Подкатывает тоска, но не слезы.

Харонавтика: Сессия №23, "Пироги с котятами"

Так что он в этот раз прямиком, чуть ли не с порога, заявил, что хочет знать о Понтеведре. Что ему это слово, этот город? Только город или что-то ближе к телу? Почему его так физически вытянуло и развернуло плечи, и вскинуло подбородок, и такое возбуждение и радость были от этого слова, увиденного на карте? Может, это от города? Или это может быть фамилией?
«Смотри, - сказал он М., - я наконец решился. Я буду доверять себе, буду принимать то, что открывается, с вниманием и доверием. Уже столько опыта у нас – это двадцать третья сессия, и столько всего, что я узнал здесь, потом совпало с тем, что я нашел и прочитал после. И то, что я здесь узнаю о себе, так укрепляет меня, и оказывается таким родным, удобным, годным, что я больше не могу каждый раз отнекиваться и отказываться, отвергать самого себя. Я буду доверять тому, что происходит в открывающейся памяти, я буду принимать это всерьез».
Он честно собирался сделать именно так.
М. сказала: точки входа здесь нам неизвестны, попробуем идти от телесных ощущений. Помнишь, что ты чувствовал в тот момент, когда увидел на карте это слово? Как ты сидел, как смотрел на карту, как она выглядела, как ты ее держал. Это было в метро, сказал он, и карта была открыта на планшете, я смотрел и дышал, сначала сам не знаю как, как обычно, и вдруг почувствовал, что не дышу, а потом так глубоко. И спина… Он вспомнил, как была спина - и тут же почувствовал сильную боль, как будто позвонки задними краями уперлись один в другой, как будто надо распрямить позвоночник невозможным образом. Эта спина так не растет…
А в голове проступили картинки с серой землей и травой на ветру, склоны, по которым он поднимался бегом, торопливо, стараясь изо всех сил. Он почувствовал сильное волнение и возбуждение, а потом неназываемое чувство, похожее скорбь, только тише и тоньше, как печаль прощания, как будто душа говорит: «я никогда больше не увижу это», и это чувство было как будто не здесь, а там.
Это все мгновенно сменилось слабостью и чем-то вроде головокружения – как будто он падает лицом вперед, и он действительно чуть не упал, но успел собраться. М. сказала, что лицо у него в этот момент стало, как в обмороке.
Он попытался смотреть еще с этого места.
И в этот момент произошло странное: он увидел мысль. Мысль, знание, сведения – что-то, что можно выразить словами, какую-то информацию. Она была как бегущая строка на экране. Он смотрел на склон, сухую траву между светлыми камнями, чуть выцветшее синее небо – а в правом верхнем углу картины высветилась эта надпись, пробежала быстро, было бы здорово ее не заметить или не успеть прочесть. Но с этого мгновения он знал, и не читая… И он не мог назвать то, что знал. Он почувствовал отвращение к тому, про что было это знание. И он почувствовал испуг, ему было страшно, что сейчас они пойдут туда смотреть подробнее, и окажется: так и было. Он оказался между двух огней: внутри себя боялся, что тащит за уши и сам придумывает эту мерзость, и одновременно он твердил, что ничего не хочет знать об этом, как будто это знание само навязывалось ему.
М., видимо, вспомнив того мальчика в темной пугающей спальне, спросила: хочешь «на ручки»? Это не предполагало «на ручки» в прямом смысле слова. Это не предполагало обязательных действий. Просто проверка состояния. Но это предложение испугало его до паники. Собравшись с силами, он попросил не дотрагиваться до него сейчас вообще.
Он не называл вслух причину своего испуга. Он просто не мог сказать это вслух, признаться в этом. Было стыдно и страшно. Но он отчаянно мечтал, чтобы М. сама догадалась, что за страшная мысль проползла по правому верхнему краю его сознания.
Сорок минут, целых сорок минут он вздрагивал и замирал, мотал головой, ругался на психологов, которые могут по косвенным признакам вычислить беды, случившиеся с человеком в детстве. Ругался на тех, кто предсказывает, что выйдет из человека, на основании того, что происходило с ним в детстве. Он протестовал, возмущался, и всячески отмахивался от этой проползшей по краю мысли, и чуть не плакал от того, что вся его жизнь, получается, происходит из того, что с ним тогда случилось. Вся его жизнь, все, что он сам считает бесконечно важным и драгоценным, его личность, его особенность, его любовь.
Все-таки он пытался увидеть что-нибудь еще, разобраться, что же там случилось на самом деле. Но перед его глазами оказывалась пустая стена, и он опять твердил, что ничего не хочет знать об этом, что он сам это придумывает, ничего такого не было. Он думал, что не станет записывать эту сессию, он хочет, чтобы этого не было. Лучше всего было бы вернуться к началу этой сессии и пойти в другую сторону. И никогда не узнать о том, что проползло по верхнему правому краю памяти. Он ничего не хочет об этом знать.
М. спросила, может ли он продолжать – и он решительно настаивал на продолжении. Несколько безуспешных попыток спустя он пожаловался, что все напрасно и зря они этим занимаются. Она ответила: ты сам просил. И он снова замер, снова остановил дыхание и внутренне сжался. Я читал, сказал он, что они часто так говорят. «Ты сам просил. Ты сам напрашивался». Он снова не сказал, кого имеет в виду.
Второе предложение «на ручки» вызвало почти неконтролируемый ужас.
Он не чувствовал тела. То есть ощущал его, конечно, но оно было «никакое», «все нормально», он ничего не мог про него сказать.
М. сказала: может быть, мы никогда не узнаем, что это, не увидим, если это травма довербальная. И даже если что-то было на самом деле, травма не принадлежит этому телу. Он ответил: может быть, сознание подсовывает причину из взрослых знаний о мире, а ребенка испугало что-то совсем другое и для взрослого не пугающее. Так тоже бывает. Он надеялся, что эта мысль его успокоит, но она только позволила отодвинуть тревогу глубже.
Мысль о сексуальном насилии в детстве, проползшая по правому верхнему краю картинки с камнями, тошнота и отвращение от теорий о том, что гомосексуалами становятся в результате такого… Это было как-то уж слишком. Какая-то уж слишком классически, хрестоматийно ужасная картина получается, он не готов в это поверить.
Он сказал о своем отце: он, конечно, гад, но, по-моему, не такого сорта.
Они закончили сессию и больше не возвращались к этой теме. Он ни разу потом не завел разговора об этом. Как будто ничего такого и не было.
Но сессию он записал.

Записки сумасшедшего: Ее родители

Я понимаю, на что это может быть похоже.
Что так «я» переживаю «её» сложности в отношениях с родителями.
А ее родители были совсем другие. И мама, и отец. С мамой сложнее – я бы еще с очень большой натяжкой мог принять предположение, что в этих «фантазиях» отражаются сложности взаимоотношений с ее матерью. Я бы подумал об этом. Я и думал. Но… но нет. У каждого человека есть стиль, от каждого человека есть впечатление. Отношения с матерью были достаточно сложными – но не такими. И это точно не ее стиль. Про отца и говорить нечего. Когда она звала подружек-одноклассниц зайти в гости, те обычно спрашивали, кто из родителей дома. Если папа – да, с радостью. При нем никто не чувствовал себя не в своей тарелке, с ним было спокойно и весело, он не оценивал, не «воспитывал», не пытался ставить гостей в пример дочери, не делал множества бестактных и неприятных вещей. Он занимался своими делами, а при пересечениях на общей территории не навязывал общения, но с ним хотелось говорить – он был приветлив, рассказывал интересное и удачно шутил. Он придумывал множество разных затей, он готов был в любой момент сорваться и поехать на озеро, на речку - с ней и с ее подругами, он учил их держать удочку, насаживать наживку на крючок, варить уху на костре... Для нее самой он был тем родителем, которому можно рассказать о проблемах, не рискуя нарваться на поучения и критику, от которого можно получить поддержку и практическую помощь, утешение и ободрение. Только его по полгода не бывало дома – такая работа. И она оставалась с матерью. Но, что бы там ни было, на вот этого железного отца из «фантазий» ее мать никак не тянула. И точно не заставляла дочь бегать по холмам с секундомером. Она могла приложить жестокими словами, могла и надавать... Но бывала и тепла, и весела, и заботлива. «Мой» отец мне отсюда кажется железным со всех сторон.
Как-то это все не складывается.
Похоже, все-таки, речь идет о другом детстве, о других родителях. Кстати, что у меня там с матерью? Ее не видно и не слышно. К чему бы это?

Картинка про камни:

Comments

здесь я, с тобой
Ээээ... Видаль? Это совпадение или?
Присоединяюсь к вопросу про Видаля
Ответил :)
Когда я начинал писать "Видимо-невидимо", кина еще не было, а вот лекарственный справочник вполне себе был - так вот Хосеито в честь него получил фамилию. Мда. Если он Хосе. Уже не помню. Видаль и Видаль...
Проверил по книжке. Точно, Хосе.
Так вот, это случайное совпадение.
О_О Поразительно)
Да ну, фамилия не самая редкая :))
Действительно)) Совсем нечему удивляться :)
Ладно, это даже не фамилия реального человека, это персонаж. Мало ли кто как называет персонажа? И потом, это ж сухопутные войска. Не то, точно не то :)))
Ага, спасибо. А то для "неслучайного совпадения" получалось как-то уж совсем странно. Персонажи явно о разном.
Ну. И вообще - персонажи.
А когда я кино посмотрел, уж половина романа была написана - не переименовывать же?
По холмам с секундомером. До чего ж странные и дурацкие формы иногда принимает родительская любовь. Вот что должно быть у отца в голове, чтоб он своего отпрыска секундомером любил? Мир наизнанку.
Конечно, у этого был свой высокий смысл. И вот буквально завтра-послезавтра он станет известен. Равно как и то, почему папаша обломался со своим секундомером. Увы.
он очень смелый человек. очень.
здесь
*.*
Ох, как часто бывает трудно поверить. И как часто возникает этот вопрос "не выдумываю ли я все это?"