?

Log in

No account? Create an account
ждать

Человек, которого нет - 8

Записки сумасшедшего: Память нема

Об этом говорить очень трудно. Даже то, что кажется очевидным, что знаешь всем собой, разумом, чувствами и телом, в чем не сомневаешься - невероятно трудно называть вслух. Непроизнесенное, оно неприкосновенно и неподсудно, неуязвимо. Произнесенное - становится беззащитным перед узаконенной обыденностью, и вместе с ним становишься беззащитным ты сам.
Кто я, если вслух говорю, что жил и умер сорок лет назад и теперь снова живу каким-то непонятным мне самому и неупомянутым в науке способом? Кто я, если утверждаю, что я не просто женщина, оказавшаяся мужчиной, не просто мужчина, родившийся в женском теле, а вообще другой человек? Кто я, боже мой, если говорю о подробностях моей жизни там и тогда, как о чем-то обыденном, естественном, естественном? Например, о том, что я в этом теле не родился. Когда она родилась, я жил далеко, я еще был жив. И жизнь моя имела конкретные очертания и детали, я был, как бывает всякий живой человек - материален и конкретен, у меня были свои привычки и вкусы в еде и одежде, предпочтения и слабости, со мной что-то случалось и происходило, я что-то делал и бывал доволен или недоволен тем, что у меня получалось и тем, что мне причиняли. Мне было бы намного проще воспринимать это как реальность, если бы у меня было что-то оттуда. Не предмет, конечно. Через тот свет багаж не доставляют...
Но, может быть, какой-нибудь навык, умение, знание. Или хотя бы простая бытовая память.
Я так долго не верил в себя. То есть, мне некуда было деваться от понимания, кто я есть, живущего непрерывно в самой глубине меня, но я отворачивался и отмахивался от этого знания, потому что так не бывает. Я не верил, и я не могу сказать точно, зачем я пошел к М. Пожалуй, я хотел добраться до хоть какой-нибудь точки равновесия. Двойственность изводила уже невыносимо, я потерял всякую надежду успокоиться, остановиться хоть на чем-то.
Я есть.
Но так не бывает.
Но я же - вот он, я есть!
Но так не бывает...
Я хотел остановить этот бег по кругу. Совру, если скажу, что был готов остановить его в любой точке. Я страстно хотел подтвердить свое «я есть». Но я понимал, что никогда никаких доказательств реальности своего существования там и тогда – а, следовательно, и здесь и сейчас, - я не добуду... Хорошо, хорошо, пусть мне докажут, что меня нет, но так, чтобы мне по силам было с этим согласиться, то есть так, чтобы я сам увидел, что меня нет.
Интересно, на что я рассчитывал, кем собирался оказаться, если не собой?
Может быть, ею, той самой женщиной, которая жила здесь раньше.
Я этого боялся.
Для меня это было как смерть.
Но я, кажется, очень честный и очень отважный. Я был готов пойти и посмотреть, что же там...
Но одно дело думать об этом, планировать визит к психологу, даже произносить разнообразные варианты вступительной речи. Наедине с собой. Самому себе.
Но сказать это другому…
Мучительные попытки заговорить об этом, описать увиденное, сквозь уверенность, что мне не поверят, потому что поверить невозможно. Это смущение и робость, и ты кусаешь губы и чувствуешь, что слезы подступают слишком близко к глазам. Это бессилие и страх.
Это как признать, что ты всерьез в это веришь – и тогда ты либо наивный дурачок, либо совсем больной безумец.
Об этом не говорят вслух.
Но что же делать, если в том месте, в то время - не только счастье и удача, там еще и боль, отчаяние и настоящая беда.
И эта боль совершенно настоящая, неподдельная. И мне нужна помощь, как настоящему.
Если я решу говорить об этом с психологом, мне нужно будет сказать это вслух.
Как это будет?
"Доктор, меня пытали и убили в семьдесят третьем... или в начале семьдесят четвертого, я не уверен. Кажется, у меня ПТСР, доктор. Вы можете мне помочь?"
И я молчу...


Неокончательный диагноз: Превратности метода

Итак, как помним, мы договорились, что это – фантастика. И в рамках этой договоренности я пытаюсь правдиво рассказать об этом человеке, вернее – представляю его собственные попытки правдиво рассказать о себе.
А ты, читатель, у тебя своя голова на плечах, сам решишь, чему верить, а что счесть галлюцинацией или злонамеренным обманом.
Итак, я продолжаю.
Представьте себе, что однажды Лу набирается храбрости... Да нет, что уж там, храбрости ему всегда хватало. Он только не верил, что это возможно: прийти к психологу, рассказать об этом - и не быть записанным в психи, и не оказаться втянутым в разговор про эзотерику. Рассказы о том, что так бывает, что есть прошлые жизни и память о них, приносили временное облегчение. Он вполне мог допускать, что так бывает. Вполне возможно. А бывают и сумасшедшие. Как понять, сам ты - действительно не псих? Вот этого-то он как раз и не знал: как понять.
Но все-таки он решился и заговорил об этом со своим терапевтом, назовем ее К. Он не сразу отважился признаться в этом… признаться в самом себе. Но когда признался, уже не отступал.
- Пожалуйста, имей в виду, что ты работаешь не с ней. Это я пришел на терапию. Это я твой клиент.
- А в чем разница?
И он затруднялся ответить. В чем может быть разница? Она это она, я это я. Как еще?
Он боялся, что это сумасшествие, психическая болезнь. Но когда К. сказала, что он не похож на больного – а он мог верить ей, потому что образование у нее было вполне соответствующее, - он как будто испугался еще больше.
- Почему это страшнее? – спросила К.
- Ну, если я псих, то это не лечится. А если это просто психологическая защита, значит, ее можно убрать…
Для него это значило «и я умру».
С К. они работали в основном не про это – человеку, который проходит личную терапию, есть о чем поговорить с терапевтом. У Лу тоже было много такого. В конце концов, он жил, жил по-настоящему, здесь и сейчас, и у него хватало проблем. И он много и усердно работал – как в группе, так и на личной терапии. Со временем он понял, что решает ее проблемы, той, которая была здесь раньше. Ее печали и потери, ее боль, ее несчастье, ее детство и ее жизнь – вот о чем он говорил с терапевтом. И боялся, отчаянно боялся, что однажды ее раны будут исцелены – и что тогда? Если он и правда всего лишь ее психологическая защита, то он уже будет ненужен тогда, так? И исчезнет.
Но все не исчезал и не исчезал.
И когда однажды почувствовал, что добрался до своей собственной проблемы, это было потрясающее ощущение. Разница казалась тонюсенькой, как угол в один градус – но на значительном расстоянии приводила к существенным различиям в характере и жизненных подходах. От нее требовалось делать все на отлично, а лучше – просто быть отличницей. Этого было бы достаточно. Впрочем ей, не удавалось и это. Но он - он должен был быть лучше всех. Не сказать, чтобы он был успешнее, чем она. Но у него была другая задача. Другие проблемы. Она и представить себе не могла то море стыда, в которое он погрузился, добравшись до себя. Ей не было стыдно от своих неудач, ей было печально и одиноко. Он каменел от стыда. И это было как минимум забавно – обнаруживать и сравнивать.
Порой он все-таки возвращался к теме свой двойственности, особенно когда ее проблемы были в целом разрешены, и он остался один на один со своими. Он пытался рассказать о том, что было ему тогда доступно.
- В этой истории есть как будто бы две части… Одна – прекрасная, про счастье, радость, успехи… любовь…
- Ты помнишь, когда и как она очаровалась Вальпараисо? – спрашивала К.
И он принимался думать, думать. Как? Когда? Она?.. В самом деле, ведь это могут быть ее фантазии...

И вот он узнал, что есть способ, который помогает поднять «забытую» память, которым работают с тяжелыми травмами, достаточно «протокольный», достаточно «инструментальный» и «технический», но без химических веществ, без внушения, без изменения дыхания. Сейчас не важно, какой именно способ - достаточно того, что Лу он внушал доверие именно своей техничностью и протокольностью. «Настоящий научный метод». Лу предположил, что если «там и тогда» что-то действительно было, если и в самом деле это отрывочки настоящей памяти просачиваются сквозь время и пустоту, то этим способом можно их добыть точно так же, как добывают вытесненные воспоминания травматиков. Или наоборот, с помощью этого методоа можно выявить, какие здешние травмы прикрываются такими символическими картинами.
С другой стороны, ему было уже настолько плохо в вынужденном молчании и одиночестве: тоска и неопределенные, бесформенные страхи, отголоски отчаяния и горя душили его, разрывали его тело, причиняя почти физическую боль. Он все больше замыкался и отдалялся от людей - даже от близких. Особенно от близких. Так и происходит с человеком, которому не с кем разделить свое горе, не с кем даже поговорить о нем, обычное дело. Он понимал это, и ему не нравилось то, что с ним происходит, не говоря уже о том, что это было просто тяжело.
Наконец он узнал о способе, который показался ему заслуживающим доверия, нашел специалиста, практикующего в этом подходе, пришел на прием. Я хочу знать, сказал он. Я хочу уже что-нибудь знать наверняка, и мне так тяжело, что почти все равно, в чем я смогу быть уверен. В том ли, что это было на самом деле, или в том, что это игры сознания и бессознательного, психологические защиты, фантазии, глюки... Лишь бы знать определенно. Лишь бы остановить эти качели: я есть - меня нет - я есть - меня нет - а кто я тогда?
Пусть что угодно, лишь бы что-то одно.

Когда-то потом он показал ей записи сессий, которые он прилежно вел. В них он называл ее М. Этот инициал не имел никакого отношения ни к ее фамилии, ни к имени. Почему так, спросила она. Я называю тебя Мелани. Почему? В честь Мелани Кляйн. Но почему? - удивилась она. Он пожал плечами. Тебе идет.
Но позже он думал о ней просто: М. И еще позже усмехался: как у Джеймса Бонда.
Он приходил и садился на стул, М. садилась на стул напротив, брала ручку - такую обыкновенную, которой пишут в тетради. Ручка у нее была белая с синим прозрачным «хвостиком» на конце. Из окна за спиной в синий хвостик попадал свет - получалось, как будто зажигается синяя искра. В первый раз М. случайно взяла эту ручку: просто была ближе. Потом Лу попросил, чтобы была эта ручка. Для него это было как тайная шутка, невинная проказа, намек на фантастический телесериал. Как будто в руках у М. оказалась ультразвуковая отвертка Доктора Кто. Лу и стал называть ее «отверткой». Это было правильно: инструмент. Вскрыть мозг, развинтить каркасы и решетки, извлечь чудо из обыденности, выковырять тайну.
Первые две или три встречи он не записал - потом жалел об этом, но что уж теперь. В дальнейшем он скрупулезно, насколько мог, записывал отчеты: все, что мог вспомнить о происходившем в сессии, все свои ощущения, эмоции, приходившие мысли и возникавшие перед внутренним взором картинки, порой мимолетные и хрупкие, как слюдяные лепестки, порой навязчивые - не отмахнешься, не оттолкнешь... Все, что только мог, он записывал в тот же день или на следующий.
А в первые дни он просто растерялся. Может быть, он и надеялся на то, что его "воспоминания" окажутся подлинными, но уж никак не рассчитывал на это всерьез.
А оно...

Картинка для введения в заблуждение:

Comments

Какие это книги? Можешь назвать несколько? я бы посмотрел.
Спасибо, поищу. Подумаю.
Я здесь, я слушаю.
Спасибо.
я здесь, здесь
Интересно.
Кажется, я действительно понимаю, на чем старается сфокусироваться Лу.
О, интересно, как ты видишь это. На чем, как тебе представляется?
Если не очень точно - он старается обнаружить самость, отделив ее и от обстоятельств предыдущей жизни организма (для которых она _могла бы_ быть психзащитной) и от нестыковок с текущей жизнью.
Кто я есть, если вот это все - не я, могу ли я вообще быть, и на чем основывается мое знание, что это я. Что из имеющейся кучки обстоятельств значимо для этого "я есть", а что случайно и так получилось. Где я, если я не могу опереться на память тела, и совсем не почти не могу - на память о собственной событийной связности.
Как-то так.
Надеюсь, дальше у меня будет пониматься точнее.
Ух ты! Это очень точное понимание. И плюс все осложняется тенью Симона из "Подсолнуха".
Есть у меня ощущение, что отделение самости от случайных обстоятельств - это общечеловеческий вопрос времен кризиса среднего возраста... у кого он встает.
Это делает Лу менее экзотичным.
Но для Лу еще принципиально важно, является ли он тем, кем себя считает. Действительно ли он тот, о ком рассказана история о Подсолнухе.
Сорри, думать буду потом, сейчас - нечем :(((

Edited at 2014-07-09 06:31 pm (UTC)
"Подсолнух" как раз книга другого автора. Это не достаточно ясно прописано?
Вот когда я засомневалась, что такое "подсолнух", я и поняла, что осталась без мозгов :(((.
В тексте все вроде внятно, это я сейчас идиот.
Да, конечно, когда будет возможность.
Ой, глюкнуло - не знал, что комм отправился, повторил )
я здесь. горжусь тобой.
Я рассказываю историю. Историю о Лу.
я помню.
Спасибо. Интересно, цепляет.
Спасибо.
Спасибо.

- Ты помнишь, когда и как она очаровалась Вальпараисо? – спрашивала К.
И он принимался думать, думать. Как? Когда? Она?.. В самом деле, ведь это могут быть ее фантазии...

Вот тут мне, каюсь, очень сильно вспоминается Джей Хейли и его история про цемент в желудке. Но я злой, да.
Это на каждом шагу можно встретить, да.
Я здесь. Очень по-живому как-то, знакомо. Про "я - защита" и можно ли меня от меня вылечить и кто тогда останется. И кто я вообще. Что-то такое невесомое остается после растождествления со всем очевидным.. Которое я.
Что-то невесомое, но очень ощутимое да. Точое и непреклонное в своем существовании.