?

Log in

No account? Create an account
ждать

Человек, которого нет - 5

Записки сумасшедшего: А больше не знают о нем ничего...

Много лет я ничего не знал о себе.
Только мужской род и оставался опознанным, а больше ничего про меня не было известно.
Не могу сказать, что меня это полностью устраивало, но и выбора у меня не было. Как я мог что-то узнать о себе? Я имел самое поверхностное представление о транссексуальности, знал, что она может проявиться и в зрелом возрасте, а потому решил, что это оно и есть - проявившаяся в зрелом возрасте транссексуальность. Вопрос о другой личности просто не поднимался. Я чувствовал разницу между нами, но в моей картине мира «прошлая жизнь» и «обмен душами», все такое – не имели места. Ну, максимум – шутка. Или мечтательные беседы ни о чем.
С тех пор прошло уже много лет, и я встречался и разговаривал со многими людьми, имеющими похожую историю, кому-то верил, кому-то не очень. Большинство из них (из тех, кого знаю я) говорят, что помнят о себе странные, «нездешние» вещи с детства. Я ничего такого не помнил, меня и не было тут в ее детстве, чтобы что-то помнить. И когда я здесь появился, я не помнил о себе вообще ничего.
И она ничего такого в себе не замечала.
Кроме того, что я не знал, сколько ложек сахара мне нужно класть в чай, я еще не любил некоторых блюд и фруктов, которые обожала она, я не интересовался книгами, которые она любила. Я пытался читать - но откладывал книгу на первых же страницах, мне было скучно.
Нет, с фруктами дело такое – могло разладиться что-то в организме, и он перестал принимать то, что раньше было годным. И книги могут разонравиться со временем. Но как-то все это случилось в одночасье, в те странные две недели, когда я не знал, как мне сидеть на старом табурете. И ведь как раз с тех пор я так сильно отличался от нее. И тоже – в одночасье.
В конце концов, та беда, что лишила ее желания жить, случилась с ней года за три до моего «явления». И накануне того дня, когда я проснулся и не знал, куда себя деть, ничего такого особенного не случилось. Все как обычно.
У меня по-прежнему не было никакого способа узнать о себе что-то конкретное, хотя бы имя. И поэтому я старательно делал вид, что меня это даже не интересует. Ну, как-то так: если какая-то неведомая сила забросила меня сюда, в чужое время, на чужое место - наверное, в этом есть какой-то смысл? Какая-то цель, может быть? Ей и видней, этой силе, что я должен знать для того, чтобы выполнить ее поручение. Забыл - значит, так нужно. Значит, по условию задачи нужно, чтобы я не знал ничего ни о самой задаче, ни о себе, а просто был бы собой и жил бы, как живу, и все. Было бы нужно знать - я бы знал.
Так я думал тогда, верил в это.
Я и сейчас, когда знаю (или думаю, что знаю) немножко больше, склоняюсь к тому, что все в этой истории устроено правильно и как надо. Хотя бывают дни, когда я сожалею о многом и многом времени, потраченном впустую. Наверное, если бы я тогда знал о себе то, что знаю сейчас, я прожил бы эти годы как-то по-другому. Более сильным. Более смелым. Более цельным.
А может быть – совсем наоборот.
Но я ничего о себе не знал, и сил у меня было очень мало. Кроме того, я был очень занят: у меня были серьезные обязательства перед родственниками. Да и способа что-то о себе узнать у меня не было. Какая-нибудь мистика меня бы точно не устроила. А наука могла мне предложить разве что диагноз.
И так прошло много лет, около десяти.

Неокончательный диагноз: От автора

Вот этот человек. Десять лет он живет и не знает, кто он; знает только, что он есть. Этого достаточно ему, чтобы продержаться. Но этого слишком мало, чтобы жить свою жизнь во всей полноте. Однако, нужно как-то обходиться. К счастью, ничего не зная о себе, он подхватывает ее практики – она была поэтом, и он пишет стихи. Спустя небольшое время после своего появления здесь он пробует писать и прозу – находит это занятие увлекательным и в увлечении сочиняет роман, для начала, а потом и несколько рассказов. К тому времени в его доме появляются компьютер и интернет, он узнает о существовании литературных сайтов, начинает выкладывать там свои тексты и читать рассказы других авторов. И так однажды он знакомится с женщиной, записавшей его историю. Но они оба еще не знают об этом. Просто зачитываются текстами друг друга, отмечают в них сходства и различия, шутят, что говорят на разных диалектах одного языка, строчат комментарии, поддерживают друг друга в сетевых дискуссиях, на конкурсах соперничают и болеют друг за друга, показывают друг другу новые рассказы, прежде чем выложить на общее обозрение… Читают старое, написанное еще до их знакомства.
Так однажды он прочитал ее повесть – и не смог уснуть в ту ночь. Ничего конкретного. Он никогда не смог бы принять себя за того, кто был героем повести, или принять его за себя: слишком хорош. Но что-то зацепило и не отпускало. Позднее он скажет: как будто возмущение - что этот тип делает в моем пиджаке? И острая, необъяснимая тоска. Ну что ж, он решил, что позавидовал персонажу, да и постарался забыть об этом.
Он часто говорил, отвечая на вопрос, откуда берет свои истории, что их герои сами рассказывают ему, что было, как было, и он не может привнести никакой отсебятины, потому что история – есть, целая и живая, изменить в ней что-то, не разрушив целости и жизни, невозможно. Говорил, что его дело – как можно тщательнее вслушиваться, чтобы все разобрать и передать без потерь и искажений. Что вот такая его работа: не сочинять, а слушать и переводить на язык слов те истории, которые уже где-то есть.
Для него это была метафора. По крайней мере, в гораздо большей степени, чем для нее. По крайней мере, в случае той повести, ей действительно – так она говорила, - нашептали историю - в затылок, как стреляют насмерть, и не увернуться. Как будто взяли и рассказали, не спрашивая согласия, и потребовали записать. Потому она и могла с ними спорить, потому и могла подменить место и время действия, подставить другой финал – было страшно, а отказаться не давали: «и по шее у меня ходил странный сквозняк», рассказывала она потом. Она согласилась записать, но уж как может, не сверх сил. И того достаточно, чтобы считать ее отважной.
Вот как она сама расскажет об этом потом.

«Подсолнух»

Вообще-то у меня был до этого рассказ, в котором дело происходило в какой-то условной латиноамериканской стране, и там была девушка Катерина, и журналист Симон там был, но это была просто мистическая такая страшная детективная история как бы. Очень глупенькая. Очень девчачья. Никакой любви между девушкой и журналистом. Длинный шарф. Все.
Но вот прошло три года или около того, и вдруг.
Сначала был мертвец, упавший с моста.
Мост на самом деле есть, он в нескольких километрах на дороге из нашего города в соседний. Он не слишком высокий, так что с него, в общем, если падать… Но был мертвец, трава и железная дорога (все это там есть, если не в комплекте, то недалеко).
Нет, этот мертвец точно был не реальный. Ну, то есть, я однажды видела реального мертвеца по криминалу возле дома (еще ребенком). Но этот был другой. Очень странно было - мост на самом деле есть, автомобильный, мы под ним сколько раз проезжали… Но "видение" было, как будто там еще под ним, прямо под ним, а не метрах в 200, как на самом деле - железная дорога, и мертвый человек, упавший оттуда на рельсы. И эти рельсы - они от боковой колеи, трава... И я вижу, что из травы высовывается бледная рука. Но человек... может быть, застрелен? Или даже не здесь убит? Крови не очень много, не так, как если с высоты упасть и башка вдребезги...
И рядом со мной кто-то есть. Кто-то - это Моисей потом оказался.
Это «видение» очень стойкое, я до сих пор под тем мостом проезжаю с определенным чувством.
И вот так оно виделось, виделось – сквозь то, что есть здесь на самом деле. И вдруг все это здешнее отдалилось, и со мной заговорили эти люди. Я вдруг поняла, что это почему-то история про Катерину, и что Катерина убегает от какой-то беды.
И что она любит Симона.
И что Симон гей.
Э-э-э, сказал внутренний критик, а ну стопори. Какие еще геи, что ты о них знаешь?!
А ничего, сказала я.
Ну и молчи, сказал Третий голос, свистевший сквозняком, и пиши.
И я стала писать.
В этой истории сразу, очень быстро оформился страх военного переворота. Я сама краешком захватила только одни недоворот 1991 года в Москве. Но тут был совсем другой страх. Он шел из детства, из того, что мне десять лет, я лежу на военной игре в чистом поле и грызу полынь, ожидая «вспышки слева»... И, о нет, еще из более раннего детства...
Я не знаю, как именно получилось, что я этого боюсь. Может быть, важно, что мне в тот день с учетом поясной разницы исполнилось три года. Но я всегда боялась и боюсь до сих пор даже думать и вспоминать - Саньтяго. Вальпараисо. Это для меня крики, а не названия мирных прекрасных городов. Чили - это как вопль просто.
Поэтому я сама не заметила, как город превратился в Барселону (не знаю, почему?), но только не в нашу – с Гауди, домом-шишкой и прочими чудесами, а в Барсину, как она называлась при Гамилькаре еще...
И вот я, двадцатисемилетняя молодая мать, пишу о том, чего вообще не знаю, помещаю этих людей в обстоятельства, которых не знаю, и к тому же отчаянно и нарочно меняю результат на обратный (в тексте у меня мятежников все-таки повыгнали), но я ничего не могу сделать с тем, что погибает главный герой... И только не могу, не могу я убить его так, как мне шептали, и погибает он у меня там от шальной пули, но все же на посту, потому что он там в центре событий...
В этом рассказе были совершенно удивительные, нетипичные для меня тогдашней персонажи - например, знахарка и психолог Уна. Солдат Моисей. Матвей, человек со следами явной промывки мозгов... Сама Катерина, почему-то оказавшаяся чешкой... Симон...
Писать его было для меня, что ходить по льду, да еще и с выкрутасами. Но потребность была очень настоятельная. "Пиши", и все тут.
И я написала.
Так этот рассказ и лежал у меня в папочках, а через пару лет я устроилась на работу в здание с подсолнухом на стене. Точно как в том рассказе.
И я стала чего-то ждать внутренне. Непонятно чего.
Это было вполне производственное здание, подсолнух был совершенно сельскохозяйственный, но все же - абсолютно реальный бронзовый подсолнух. Его при мне привезли и на стену прикрепили (завод был с иголочки, новехонький).
Прошло еще несколько лет с момента появления подсолнуха, и я познакомилась с Лу.
Одна из первых мыслей, когда я узнала о нем немного больше, была: "А вот и геи...".
Да, а потом была еще Прага. И я, впервые в жизни туда попавшая, села в метро.
"Укинчуйте виступ а наступ", - сказал диктор, и у меня оборвалось сердце. - "Дзвери ся зачиняй".
Ну, или как-то так. Видите, я не знаю чешского. Совсем. И дело было не в том, что понять ее было просто, даже если бы он сказал "халимали абубу харабарас" - что еще могут сказать в метро при отправлении поезда? А в том, что я слышала эту фразу раньше. Часто.
Я живу в некрупном городе, и метро у нас нет. Нет его и в соседнем большом городе. Я жила шесть лет в Москве, но слышала-то именно это: фразу на чешском.
Я постаралась как-то забыть об этом.
И только несколько лет спустя погуглила - метро в Праге открыли в начале 70 годов. После 68. Отчасти как бы в виде компенсации.

Что они мне шептали про его смерть? Ох, что шептали. Что бы ни шептали, тут важнее было, что я им сказала - нет, я не могу. Ну не могу и все. Сил не хватит сказать, и слов тоже нету, что хотите делайте, не могу.
Как будто они меня перед дверью держали, откроют - и я все увижу, а я слезами умолила не открывать.

Записки сумасшедшего: Подсолнух

Однажды я прочитал книгу. К сожалению или к счастью, она мало известна. Как по мне, так это замечательная книга, трогающая до самого сердца и хорошо написанная. Но если бы она была широко известна и популярна, вроде «Гарри Поттера» или «Трех мушкетеров», и если бы мне пришло в голову считать себя героем такой известной книги, вы могли бы совершенно справедливо рассмеяться мне в лицо, или покрутить пальцем у виска, и я бы с вами согласился.
Бог миловал, я оказался героем почти совсем неизвестной книжки, и не книжки даже... Но записанной истории.
Я узнавал себя медленно и трудно, я отказывался верить - не сходству даже, сходства я никакого не видел, - но навязчивому чувству узнавания, тянущей пустоте в груди. Я пришел к своей знакомой, которая тоже читала этот текст, она филолог, литературный редактор, она разбирается в текстах, я спросил ее: «Скажи мне как редактор, найди десять отличий, ну или хотя бы найди три отличия между мной и человеком в этом тексте». Я просил ее найти отличия не потому что мне казалось, что я похож на героя. Я был уверен, что сходства нет. Но не мог отделаться от мысли, что он – это как будто я.
Однажды в юности ей, той, что была здесь раньше, пришлось услышать свою собственную историю, рассказанную ей подругой о третьей подруге, с ее слов. То есть эта третья рассказала второй ту историю, как будто это с ней самой случилось. И пока моя девочка слушала, ей становилось не по себе, потому что ход событий и даже детали были знакомыми, но звучало это со стороны, как чужое. И была растерянность, а потом возмущение: как так? Это же мое! Что-то такое было со мной. «Что этот тип делает в моем пиджаке?!»
И я пришел к Стиле и рассказал ей об этом. Мне нужно было, чтобы она назвала отличия, показала мне их. И я убедился бы, что они действительно есть, вполне определенные, решительные. И я бы тогда с облегчением выдохнул: не я. Это было слишком – быть героем того текста. Уж слишком. Я знал, что я – попроще. Но в душе все равно саднило беспокойство. Как будто я услышал свою историю, но… приукрашенной?
И я спросил Стилу: чем я отличаюсь от этого Симона?
Ты теплее, сказала Стила. Живее и теплее.
Мне этого хватило, я готов был схватиться за любую мелочь – и схватился, и успокоился. Но ненадолго. Потому что от этого текста как будто истончилась стена между мной и моей памятью, и какие-то звуки, какие-то краски и чувства как будто стали проникать с той стороны. Это если предположить, что я есть, и моя память есть на самом деле, и я не сочиняю себя, а я есть.
Я даже вспомнил тогда, что я не просто «жила была девочка, оказалась мальчиком». Я вспомнил то странное и страшное ощущение, когда я и это тело были друг другу испуганными незнакомцами. Я согласился признать, что я не всегда был здесь. И это был отчаянный, отважный и безумный шаг.
Потому что до того у меня был паспорт, в котором не про меня была только строчка «пол женский».
Но с этого мгновения все строчки в моем паспорте стали не про меня. И подтвердить свое существование – не кому-то, самому себе подтвердить! - мне стало нечем.
Это было самое долгое и самое кошмарное время для меня, когда я не просто не знал, кто я. Я не знал, есть ли я вообще. Или я - та же самая женщина, которая и жила здесь раньше, но которая сошла с ума и считает себя литературным героем.
Литературный герой казался мне слишком красивым, слишком умным, слишком благородным. Образцово-прекрасным, слишком блестящим, чтобы я мог позволить себе вольготно и радостно успокоиться, считая себя им. Я-то совсем не такой! А он-то! А я-то...
Но душа снова и снова откликалась на это имя, душа рубила с плеча: на самом деле все было не так, на самом деле все закончилось гораздо хуже, на самом деле и цвет волос был совсем не такой, как описано. Я знаю! - твердила душа.
Кончилось тем, что я перекрасил свои (её) прекрасные темно-русые волосы в белый - чтобы соответствовать моему представлению о герое, хотя он был описан в книге темноволосым. Я всегда считал – потому что она всегда считала, что этот цвет ей категорически не идет, - что этот цвет не идет мне. Но я просто понял в один отнюдь не прекрасный день, что если я сегодня же не стану светловолосым - сойду с ума. И я пошел в магазин, прошелся вдоль полок с красками и выбрал наобум что-то более-менее подходящее, просто по картинке на коробке.
Потом я стоял перед зеркалом, смотрел на еще влажные обесцвеченные волосы и считал себя самым красивым человеком на свете, так мне нравилось на это смотреть. Это было… уютно. Вот теперь мне было спокойно и совсем не страшно смотреть на себя в зеркало. Хоть что-то во мне было мое.
Но ужас неизвестности отступил совсем ненадолго. Я все еще не знал, существую ли я на самом деле.
Я не сомневался в том, что я - настоящий я. Никем, кроме себя, я и быть не могу и не мог. Я не могу быть вами, я не могу быть Васей, Машей, кем-то еще. Конечно, поскольку я как-то существую, образуются приметы и следы моего существования. Поскольку я люблю чем-то заниматься, что-то делать, остаются следы моей деятельности, вполне материальные следы. Я настоящий кто-то, это бесспорно.
Но если я еще говорю, что я не просто кто-то, а кто-то определенный - здесь уже возникает тонкий момент: я, конечно, настоящий я. Но являюсь ли я тем самым конкретным кем-то?
Имею ли я право называться тем именем, которым называюсь? То есть не просто таким же, не просто общедоступным именем из святцев - а именем этого конкретного человека?
Имею ли я право называться этим человеком, присвоив его счастье и его боль, его победы и его потери, его смерть, его дело, его гордость и его слабость?
У меня не было ответа на этот вопрос. И так прошло еще около десяти лет.


Картинка чтобы была:

Фото Белая гербера лежит на книге
Фото «Белая гербера лежит на книге» с photo.99px.ru фото

Comments

Воскресенье - выходной. Продолжу в понедельник. До связи!
Спасибо. Большое спасибо.
Тут.
Привет.
Пытаюсь понять,чем бы отличалась для чтения эта история,если бы она была просто книгой, а не историей живого близкого.
Наверное, я бы сетовала, что ее так медленно выкладывают - хочется узнать, что дальше.
Да, мне как раз важно восприятие "просто книги", потому что в конечном счете это она и есть.
Я попробую.
По возможности )
Совершенно не имею в виду портить тебе кхм удовольствие от чтения. Но если вдруг случится - буду очень благодарен.
волнуюсь очень
Дыши, дыши.
*.*
(Ну вот я тут в чистом виде воспринимаю как "просто книгу", совершенно вне зависимости от реального опыта, который за ней стоит или не стоит).
Интересно.
Это для меня как раз самое ценное.
Я делаю книгу.
Когда я Вас услышала, поверила, что правда. Всяко бывает.
О себе не знаю даже, человек ли.
Это книга про Лу.
Угу. Поверила, что правда, безотносительно к герою.
Читаю. Интересно. Отпишусь наверно по совокупности, когда будет цельное впечатление. По кусочкам формулировать сложно.
Спасибо, мне важно и интересно твое мнение.
*нас много*
Смотря кого )))
я здесь.
Ага.
о, да, имею ли я право... ай, как знакомо.
а тебя я не могу представить никак иначе, только светловолосым. темно-русые были? нет, никогда. :-)
Аыыыы. Друг, я понимаю, что секрет Полишинеля, но я пытаюсь сделать книгу про Лу :))))
Понял, осознал:-)
Лу, ок. но сам момент со сменой цвета волос на тот, который _знаешь_ своим, он очень... как бы сформулировать... кроме ощущения правдивости еще и реально зримый, так описан - очень ясно видимой картинкой. Да, я вижу этот момент, правда, в интерьере нашей дачи в Малаховке, там такой коридор и старый шкаф с зеркалом:-). Но именно что вижу.


Edited at 2014-07-07 10:16 pm (UTC)
ууух, вот если бы это была бы просто книга, я бы сказала: как вы загнули-то! Вы же позволите мне как невежественному любителю именно так и сказать, выразив тем самым восторг от прочитанного?)) В этой части всё становится выпуклым, живым и невероятно интересным. Правда, когда вчитываешься и, по привычке, "втягиваешься" в героя, кажется что стремительно теряешь связь с верхними отделами собственной крыши..

*волнуясь* если вдруг я неделикатна, вы же на меня шикните, да?


Edited at 2014-07-06 06:37 am (UTC)
Это действительно просто книга.
В этом смысле нет разницы, кто герой.